Фараон

Бедняжка могла бы жестоко поплатиться за свое искусство и неосведомленность.

– Значит, она совершила кощунство? – спросил в смущении наследник.

– Сама того не зная, – ответил верховный жрец. – К счастью, слышал только я один и считаю, что между этой песнью и нашим гимном сходство лишь весьма отдаленное. Во всяком случае, пусть она ее никогда больше не поет.

– Но она должна еще очиститься от греха, – заметил царевич. – Достаточно ли будет для чужеземки, если она пожертвует храму Исиды тридцать коров?…

– Это неплохо, пусть жертвует, – ответил Херихор, слегка поморщившись, – боги не брезгуют дарами.

– А ты, благородный Херихор, – сказал Рамсес, – прими этот чудесный щит, который я получил от моего святого деда.

– Мне?… Щит Аменхотепа?… – воскликнул растроганный министр. – Достоин ли я?…

– Своей мудростью ты равен моему деду, а своим положением сравняешься с ним.

Херихор низко поклонился. Дар наследника – золотой щит, украшенный дорогими каменьями, кроме большой денежной ценности, имел еще значение амулета.

Это был царственный подарок.

Но еще большее значение придавал Херихор словам царевича, что он по своему положению будет равен Аменхотепу. Аменхотеп был тестем фараона. Неужели наследник престола принял решение жениться на дочери его, Херихора?…

Это была заветная мечта министра и царицы Никотрисы. Надо, однако, признать, что Рамсес, говоря о будущем положении Херихора, отнюдь не имел в виду женитьбу на его дочери, а думал о предоставлении ему новых высоких постов, которых было немало в храмах и при дворе.

Глава XVIII

С того дня, как Рамсес стал наместником Нижнего Египта, перед ним встали такие трудности, каких он даже не представлял себе, хотя родился и вырос при царском дворе.

Его буквально тиранили; и палачами были просители всевозможных категорий и различных общественных слоев.

В первый же день при виде толпы людей, которые, толкаясь и стараясь пробиться вперед, топтали газоны в его саду, ломали деревья и разрушали ограду, наследник вызвал караул к своему дворцу.

Но на третий день ему пришлось бежать из собственного дома в пределы царского дворца, куда, благодаря многочисленной страже, а главное – высоким стенам, было трудно проникнуть.

За декаду, предшествовавшую отъезду Рамсеса, перед глазами его прошли представители всего Египта и чуть ли не всего тогдашнего мира.

Прежде всего к нему были допущены наиболее высокопоставленные лица.