Тройной фронт

Линию то Маннергейма прорвали! А финны доказывали, что могут еще воевать сколько угодно. А головы то летели!

Помню одного привезли – вместо лица – месиво кровавое. А уже все – мир подписали. Говорит: знали что мир, но снаряды в стволах. Придурок командир:

Огонь! Не пропадать же снарядам.

А финны ответили! Да прямо по батарее. И всех всмятку! Этого сожгло всего. Он только кричит:

– Глаза целы? Все стерплю, скажите только – глаза целы?

А что там разберешь – кусок мяса вместо лица. За руку поймал, уцепился.

– Сестрица, ну хоть вы скажите! У меня неделю назад сын родился, неужели я его не увижу!… Посмотрите – глаза целы?

Я стала его потихонечку обмывать перекисью. А у него с головы вся кожа сорвана и прямо лоскутом со лба на глазах лежит – закрывает. Взяла пинцетами за край, говорю:

– Терпи! – и тихонечко кожу эту приподняла.

– Вижу! – кричит – Вижу, сестра, вижу тебя! Глаза целы!

– Не плачь, не плачь – тебе плакать нельзя – разъест все…

– Я не буду, я хоть что, теперь, стерплю… Спасибо тебе, спасибо, добрая душа!

Ну, вот хоть одному радость! А то все ампутации, ампутации… Меня в хирургию перевели.

Хирурги – золотые! Все пилят, пилят руки – ноги. Целые мешки. Черные такие клеенчатые… Не знаю потом куда их девали. Подхоранивали, наверное где –то. А может, жгли…

В общем – роздыха не было. Мир так и не почувствовался.

А ребята то все молодые отборные, рослые. В Отечественную такие редко были, там попадались и меньше меня! Совсем, по виду, дети. Ростом меньше винтовки.

Помню, лежит один. Руки раскинул – как раз, неверно, мой рост по сантиметрам. Он когда на ногах стоял никак не ниже двух метров был. А ног то нет. Две культи сантиметров по десять. И он умирает. Потому что ему на горшок то не сходить – у него все спеклось с кровью, с гноем, и опоры то нет. Я говорю сестрам:

– Девочки, ведь он умрет. У него же отравление идет. Прободение кишечника может быть.

– Мы ему слабительное давали!

– Да какое, говорю, тут слабительное!…

Позвала двух санитаров постарше, крепче.

Они его подняли. А я резиновые перчатки надела и ему клизму. Одну, другую, да и прямо руками! Из него сначала, буквально, камни с кровью, а потом как хлынуло! Меня и санитаров с ног до головы! Буквально, ведра два… А и не противно ничуть! Обмыли его, положили. Он глаза открыл и одними губами: «Спасибо!»

В коридор выхожу во всей красе! Профессор – хирург, зав отделением, меня увидел. А мне неловко, что я таком виде. Посмотрел и говорит.