Люблю товарищей моих

А как мы ездили в Свети Цховели! Сейчас не верится мне даже. Осенью, так или иначе, попаду к вам непременно.

Всегда помню и целую вас двоих и вас всех.

Ваша верная Белла»

На обратном пути я остановил машину, чтобы купить у мальчика букетик цветом. Белла просияла. Глаза ее так загорелись, что я схватил в охапку все цветы и осыпал ими гостью. Тронув машину, я увидел, как Белла украдкой бросила в окошко мальчику деньги и от себя…

Вечером я и Белла поехали, куда глаза глядят. Покружили по городу, выехали на Кахетинское шоссе.

Смотрю, бензин на исходе. Я остановил машину в надежде раздобыть горючее. Сидим в машине, ждем оказии. В какой-то момент я испугался обидеть Беллу недостойным поползновением и, порывисто открыв дверцу, вышел из машины. Так, стоя снаружи и беседуя через окошко, я поглядывал на дорогу.

Невдалеке от нас, на обочине вспыхнул огонек. Мы поехали на его свет. Трое водителей, усевшись вокруг горящей покрышки, грели руки. Мы подсели к ним. Я пытался переводить Белле их беседу, но она запротестовала.

Нет, не надо, говорите, говорите, я просто хочу слушать вашу речь.

Через несколько лет, читая в журнале «Юность» рассказ Ахмадулиной «На Сибирских дорогах», я споткнулся о такое описание:

«…Мы давно уже не знали, где мы, когда Иван Матвеевич с тревогой признался:

– Кончился бензин, меньше нуля осталось.

Вдали, в сплошной черноте, вздрагивал маленький оранжевый огонек. Наш «газик» все-таки дотянул до него из последних сил и остановился.

Возле грузовика, стоящего поперек дороги, печально склонившись к скудному костру, воняющему резиной, сидел на земле человек.

– Браток, не одолжишь горючего? – с ходу обратился к нему Иван Матвеевич.

– Да понимаешь, какое дело, – живо отозвался тот, поднимая от огня яркое лицо южанина, – сам стою с пустым баком. Второй час старую запаску жгу.

Он говорил с акцентом. Из речи его, странно напрягающей горло, возник и поплыл на меня город, живущий в горах, разгоряченный солнцем, громко говорящий по утрам и не утихающий ночью, в марте горько расцветающий миндалем, в декабре гордо увядающий платанами, щедро одаривший меня добром и лаской, умудривший мой слух своей огромной музыкой.

Не знаю, что было мне в этом чужом городе, но я всегда нежно тосковала по нему, и по ночам мне снилось, что я легко выговариваю его слова, недоступные для моей гортани…»

И уже при новой встрече на мой вопрос Белла призналась, что написалось это само собой.