Призрак с Вороньего холма. Исповедь шлюхи

Маку встретили громким восторженным матом. Она решила гулянку поддержать и выставила братве ящик водки. Ей принесли бокал коньяка.

– Век свободы не видать! Жалко, Кащея нет. – Прослезился Пятак после третьего стакана.

Мака взяла его за руку:

– Проводи меня домой.

Пятак тут же протрезвел, и слезы у него высохли. Они вошли в холл, где Мака сразу разделась:

– Неси меня в койку.

Он подхватил ее легкое худое тело и поволок в спальню. Положив на постель, расстегнул ремень. Маке это не понравилось:

– Пошел вон, идиот.

– Царица, допусти… – Жалобно канючил Пятак.

– Я сказала, пошел вон.

Он не уходил:

– Дай я с тобой хоть прилягу и посплю на твоей грудке.

– А если Генка вернется…

Он тут же исчез, застегивая на ходу брюки. Мака завела будильник, легла на спину и уснула. Спала тихо, не меняя позы. После звонка будильника открыла глаза, достала из тумбочки пачку Мальборо, закурила, затем взглянула на часы. Стрелки показывали без двадцати три.

Она поднялась, набросила на плечи халат и направилась в ванную.

Голенев не мог объяснить, почему пришел в церковь. Возможно, Мака сумела своими словами что-то задеть в его душе. На вокзале, где их встречала казенная «Волга» мэра, Олег ехать к Тихону отказался. Он взял такси и приказал везти его в «Какманду». Из кафе доносились пьяные голоса бандитов, и охрана у ворот отсутствовала. Подойдя к церкви, Олег некоторое время стоял перед дверью, раздумывая, не повернуть ли назад.

В прошлый раз Мака находилась здесь голая. Не выкинет ли она что-нибудь подобное и сейчас? Но опасался он напрасно.

Мака, вовсе не обнаженная, а одетая во все черное, молилась на коленях перед иконой Божьей матери. Косынка скрывала ее волосы и лоб. В церкви горели свечи. Худая фигура девушки, в их мерцающем мареве, смотрелась по-монашески строго.

– Спасибо, что пришел, – Мака, не встала с колен и не повернула к нему голову.

– Ты попросила, я пришел.

– Для начала примешь мою исповедь.

Священника Кащеев убил, больше мне исповедоваться некому.

– На мне самом слишком много крови, чтобы отпускать чужие грехи.

– Я хочу, чтобы ты знал обо мне все. Пусть между нами не будет вранья и недомолвок. – Она поднялась с колен, пошла к двери и заперла ее. Голенев усмехнулся:

– Путь к отступлению закрыт?

– К тебе это отношения не имеет. Не хочу, чтобы кто-то из них – она кивнула на дверь – сюда приперся.