Исчезнувшее свидетельство

Анализ его почерка позволил сделать вывод, что это был молодой человек с еще не устоявшимся почерком – в некоторых местах буквы выписаны аккуратно и красиво, в других чувствуется небрежность и торопливость. На последнем листе пергамента, где цитата из «Слова», он дважды тайнописью указал свое имя, что было вполне в духе времени и традиций. Здесь же Домид сообщил, что Апостол написан по заказу игумена Пантелеймонова монастыря Изосима в 6815 году от Сотворения мира, то есть в 1307 году от Рождества Христова. На этом же последнем листе Апостола Домид оставил тайнопись, прочитать которую исследователям не удалось, так как в ней нарушена закономерность правил шифрования.

Кстати, сделанные на этом же листе календарные исчисления тоже весьма несовершенны, что еще раз говорит о молодости и неопытности Домида. Даже высказывалось предположение, что Апостол – его первая книга.

– Тем более удивительно, как он догадался извлечь из «Слова о полку Игореве» такую яркую поэтическую фразу, – скептически промолвил Окладин.

Я спросил краеведа, как отнесся к приписке в Апостоле Калайдович, знал ли о ней Мусин-Пушкин.

– О своей находке Калайдович сразу же сообщил графу и в письме заметил, что таким образом, после находки приписки Домида, подлинность «Слова о полку Игореве» доказана. В ответном послании Мусин-Пушкин написал ему: «Предполагаемое вами свидетельство о подлинности Игоревой песни почитаю излишним». О находке «Слова» и об обстоятельствах его гибели возникали самые нелепые слухи, которые, конечно, доходили до графа, нервировали его.

К этим слухам невольно был причастен Калайдович, опубликовавший без ведома Мусина-Пушкина его биографию. Судьба своеобразно наказала Калайдовича: теперь скептики стали обвинять его, что он подделал приписку в Псковском Апостоле. Воистину говорится: не рой яму другому. Кстати, после смерти Мусина-Пушкина он не опроверг его рассказ о приобретении «Слова о полку Игореве» в Ярославле. А уж Калайдович знал о графе как никто другой.

– Вот уж точно, намучился бедный Калайдович с графом, каждое признание буквально по словечку вытягивал.

Как толькб у него терпения хватило?

– Раньше историки не спешили поскорее написать диссертацию, – съязвил краевед.

Я давно заметил, что вывести Окладина из себя трудно.

– Вероятно, настойчивость Калайдовича объяснялась появившимися у него сомнениями в искренности графа, – бесстрастно сказал он. – Если бы Мусин-Пушкин был жив, у меня к нему было бы несколько неприятных вопросов.