Исчезнувшее свидетельство

Сейчас, когда в следствии по делу о «Слове о полку Игореве» мы сделали первые шаги, я вроде бы избавился от подозрений, что он каким-то образом причастен к полученному мною анонимному письму, но по-прежнему оставалось загадочным его скептическое отношение к «Слову».

Когда вышли из дома Пташникова, я прямо сказал об этом, надеясь, что Окладин объяснит свою позицию. Но он, выслушав меня, отделался шуткой:

– Считайте, я обнаружил собственноручное признание Мусина-Пушкина, что он был одним из тех, кто сочинил и подделал древний список.

– А если серьезно?

– Значит, в возможность такого поворота событий вы не верите? – улыбнулся Окладин и тут же сменил тон: – Что ж, если говорить серьезно, то я действительно надеюсь в ближайшее время получить документ, который позволит по-новому посмотреть на историю «Слова»…

Как ни старался, я не смог добиться от Окладина объяснений, что это за документ, откуда он должен поступить и каково его содержание. При этом он намекнул, что я тоже не совсем откровенен.

И мне пришлось оставить свои упреки при себе.

Уже простившись с историком, я вдруг подумал: «А не написал ли Старик письмо и Окладину? Не сообщил ли Он ему то, что утаил от меня, – каким конкретным свидетельством, касающимся истории древнего списка, он обладает? А может, они хорошо знакомы и затеяли это расследование вдвоем, обговорив заранее свои роли?»

Так, вместо того чтобы избавиться от подозрений, я еще сильнее запутался в них.

Часть вторая. Убийство в графской усадьбе

Сыщик Кафф внимательно осмотрел индийский шкапчик и обошел вокруг всего «будуара», задавая вопросы (лишь изредка инспектору и постоянно мне), цель которых, я полагаю, была непонятна нам обоим в равной мере.

Он дошел наконец до двери и очутился лицом к лицу с известной нам разрисовкой. Он положил свой сухой палец на небольшое пятнышко под замком, которое инспектор Сигрэв уже приметил, когда выговаривал служанкам, толпившимся в комнате.

– Какая жалость! – сказал сыщик Кафф.

 – Как это случилось?

Инспектор, казалось, был застигнут врасплох, но поспешил оправдаться:

– Я не могу обременять свою память, – сказал он, – это пустяки, сущие пустяки.

Сыщик Кафф посмотрел на Сигрэва, как смотрел на дорожки, посыпанные песком в питомнике роз, и со своей обычной меланхолией в первый раз дал нам урок, показавший нам его способности:

– На прошлой неделе я производил одно секретное следствие, господин инспектор, – сказал он.