Морозные узоры. Стихотворения и письма

Беспомощно и резко я кричал,

Водою теплой на весу обмытый,

Потом затих; лишь самовар журчал

У деревянного корыта.

Родился я в одиннадцатый день,

Как вещий Достоевский был схоронен.

В те времена над Русью встала тень

И был посев кровавый ей взборонен.

В те времена тяжелый гул стонал,

Клубились слухи смутные в столице,

И на Екатерининский канал

Уже готовились идти убийцы.

Должно быть, он, февральский этот зов,

Мне колыбель качнул крылом угрюмым,

Что отзвуки его на грани снов

Слились навеки с самоварным шумом.

Как уходящих ратей барабан,

Всё тише бьют меня мои мгновенья,

Но явственно сквозь вечный их туман

Предвечное мне слышится шипенье.

Всё так же мне о бытии пустом

Оно поет, а вещий Достоевский

Всё так же, руки уложив крестом,

Спит на кладбище Александро-Невском.

Студенческий самовар

Чужой и милый! Ты кипел недолго,

Из бака налитый слугою номерным,

Но я любил тебя как бы из чувства долга,

И ты мне сделался родным.

Вздыхали фонари на розовом Арбате,

Дымился древний звон, и гулкая метель

Напоминала мне о роковой утрате;

Ждала холодная постель.

С тобой дружил узор на ледяном окошке,

И как-то шли к тебе старинные часы,

Варенье из дому и в радужной обложке

Новорожденные «Весы».

Ты вызывал стихи, и странные рыданья,

Неразрешенные, вскипали невзначай,

Но остывала грудь в напрасном ожиданье,

Как остывал в стакане чай.

Те дни изношены, как синяя фуражка,

Но всё еще поет в окне моем метель,

По-прежнему я жду; как прежде, сердцу тяжко

И холодна моя постель.

Самовар в Москве

Люблю я вечером, как смолкнет говор птичий,

Порою майскою под монастырь Девичий

Отправиться и там, вдоль смертного пути,

Жилища вечные неслышно обойти.

Вблизи монастыря есть домик трех-оконный,

Где старый холостяк, в прошедшее влюбленный,

Иконы древние развесил на стенах,

Где прячутся бюро старинные в углах.

Среди вещей и книг, разбросанных не втуне,

Чернеются холсты Егорова и Бруни,

Там столик мраморный, там люстра, там комод.

Бывало, самовар с вечерен запоет

И начинаются за чашкой разговоры

Про годы прежние, про древние уборы,

О благолепии и редкости икон,

О славе родины, промчавшейся, как сон,

О дивном Пушкине, о грозном Николае.

В курантах часовых, в трещотках, в дальнем лае

Мерещится тогда дыханье старины

И воскрешает всё, чем комнаты полны.