Уходит век

Голос у него был хриплый, он много курил, и поэтому то и дело откашливался. У него был бритый налысо череп с крохотным чубчиком, зализанным назад. Глаза смотрели молодо и озорно.

– Давайте!

Я тоже откашлялся и прочел заветное свое стихотворение уже без остановки – с начала до конца…

На западе еще не отгремело.

Метель белила интернатский дом.

А мне до крайней точки надоело,

Что голодно и что зовут жидом.

Бывает безысходность и у детства.

Несчастья обступают, как конвой.

Незнаемое мною иудейство.

В меня плеснуло скорбью вековой.

Нет, я не ведал про донос Иудин.

И что Христос был предан и распят,

Я не слыхал. Но завтрак свой и ужин

Я отдавал сильнейшим из ребят.

И второгодник Николай Букреев

Мне разъяснял вину мою сполна:

Не выдал Сталин Гитлеру евреев,

Из-за того и началась война.

Я был оплеван интернатской бражкой.

Я был забит. Я был смотрящим вниз.

Я звался Мойшей, Зямкой и Абрашкой,

Имея имя гордое – Борис.

Во мне-то было килограммов двадцать

Живого веса вместе с барахлом.

Но я себе сказал: «Ты должен драться».

И я сказал Букрееву: «Пойдем».

Наш задний двор. Площадка у помойки.

На задний двор не приходили зря.

А пацаны кричали: «Бей по морде!»,

Подбадривая Кольку-главаря.

Ударил я. И все исчезло, кроме

Рванувшейся неистовой грозы.

А дрались мы всерьез: до первой крови.

До первой крови или до слезы.

Букреев отступал, сопя сердито.

Он, черт возьми, никак не ожидал,

Что двадцать килограммов динамита

Таило тело хилого жида.

До первой крови. В напряженьи адском

Я победил. Я выиграл тот бой.

А мой отец погиб на Ленинградском.

А Колькин – в то же время – под Москвой.

Я замолчал, и все молчали: матросы, несколько офицеров, девушки, учительницы на пенсии и мужчины разного возраста и разной степени необразованности. Все молчали, и я тем более молчал, и было мне почему-то тоскливо.

Все, о чем рассказано в стихотворении, действительно происходило со мной в последнюю военную зиму в далеком уральском селе Огнево, где я жил вместе с матерью и двумя сестрами на квартире у агрономши Ямщиковой в узкой спаленке пятистенной избы. Мать была в интернате воспитательницей детсадовской группы, а я существовал в группе своего возраста. Все так и было, изменил я только фамилию своего противника: его на самом деле звали Юра Калганов.