Уходит век

Но петь я не могу: у меня нет ни голоса, ни музыкального слуха. Я могу только рявкнуть с придыханием припев:

– Ийэх, соленая вода!

Но припев как раз сочинил не я, припев был, существовал ранее, как и вся песня «Соленая вода», написанная неизвестными мне законными советскими авторами. Я лишь переделал ее с матросского на курсантский лад. Но факт оставался фактом: я сочинил, а моя рота пела.

Когда я заболеваю…

Только не думай, пожалуйста,

Что это случается часто:

Я, в общем, здоровый лось!

Но ежели что, мечтаю:

Возьму и тебе пожалуюсь,

Чтоб это пустячное дело

Тревогой отозвалось.

Всегда обо мне тревожились:

Сначала – мама,

Потом – командир роты,

Потом – командир корабля.

А я, как и полагается,

Отмахивался упрямо

И время от времени

Выписывал кренделя.

Состарилась моя мама.

Состарилась моя рота.

Исчезли в тумане юности

Огни моих кораблей.

Я – гордый и независимый.

Но нужно, чтоб кто-то

Сказал иногда заботливо:

– Миленький, не болей!

Мне нравился процесс сочинения стихов: попадание в рифму и попадание в ритм.

Природа, обнеся меня музыкальным слухом, не поскупилась на чувство ритма. Сначала я проверял себя: считал слоги, загибая пальцы, потом понял, что никогда не ошибаюсь. Сам процесс представлялся мне окутанным романтической дымкой. Я как бы смотрел на себя со стороны: вот я сижу в опустевшем классе, и шинель непременно накинута на плечи, и на меня сходит с небес вдохновение, и в глубине-то души я подозреваю, что когда-то в этом же самом Петергофе, вот так же, накинув на плечи шинель, сидел юнкер Миша Лермонтов…

До сих пор не знаю, что больше радует меня в творчестве: результат или процесс?

Если результат – я мастер.

Если процесс – я графоман.

Так что же? Только честно!

Не знаю. Не знаю, право.

Само морское дело покрыто романтическим туманом, и чувство это – чувство романтики – воспитывалось и поддерживалось в нас всей системой партийно-политической работы. Никто из нас не задумывался о главном предназначении кораблей, на которых предстояло служить, о предназначении установленных на них орудий, торпедных аппаратов, глубинных бомб.

В двадцать лет, даже выполнив стрелковое упражнение из автомата, не задумываешься о жизни и смерти. Романтический ветер сметает подробности. Под черными курсантскими бушлатами ровно бились сердца юношей, ведущих здоровый образ жизни. Но в черной стае случается белая ворона. Нашу белую ворону звали Борей Лукьяновым.