Секретные архивы ВЧК–ОГПУ

После победы Октября его назначили председателем Петросовета. На этом посту Зиновьев был до 1925 года, и за это время таких наломал дров, что в народе его стали называть «Кровавый Гришка». Достаточно сказать, что именно по его инициативе были созданы печально известные «тройки», самостоятельно принимавшие решения о расстреле. Полетели тысячи голов, а десятки тысяч представителей петроградской интеллигенции были сосланы на Север.

Но этого Зиновьеву показалось мало, и он выступил с инициативой «разрешить всем рабочим расправляться с интеллигенцией по-своему, прямо на улице».

Теперь, когда улицы Петрограда, в самом прямом смысле слова, умылись кровью, правая рука Ленина, как когда-то его называли, почувствовал себя не Тевье-молочником, а неистовым Робеспьером.

Как показало время, это был «Робеспьер» с заячьей душой. Как же он перепугался и как запаниковал, когда на Петроград началось наступление белых!

«Затопить корабли! Эвакуировать партийные и советские учреждения! Вывезти заводское оборудование!» – надрывался он.

К счастью, присланные с Восточного фронта дивизии наступление белых остановили.

В еще большую панику он впал, когда в 1921 году подняли восстание кронштадтские матросы. Он чуть было не сбежал из Смольного, оставив город матросской братве, но подоспевший Тухачевский жестоко подавил восстание, залив Кронштадт реками матросской крови.

Была у Зиновьева еще одна синекура: с 1919 по 1926 год он занимал пост председателя Исполкома Коминтерна.

Почувствовав себя деятелем международного масштаба, «наибольший демагог среди большевиков», как его многие называли, сделал все от него зависящее, чтобы рассорить коммунистов с социал-демократами Западной Европы, которых он называл не иначе как социал-фашистами.

В 1921-м Григорий Зиновьев достиг пика своей карьеры, став членом Политбюро ЦК ВКП (б). Тут уж он развернулся во всю мощь, не щадя ни правых, ни виноватых и проливая уже не реки, а моря не только непролетарской, но и пролетарской крови.

Но многие петроградцы знали, что у новоиспеченного члена Политбюро еще с юных лет была страстишка, которую до поры до времени он тщательно скрывал, а теперь, наконец, дал ей волю. В Петрограде об этом говорили, кто с понимающей улыбкой, кто с нескрываемым презрением, а кто в открытую называл его, по аналогии с Григорием Распутиным, «Гришкой вторым».