Коллонтай. Валькирия и блудница революции

Русская агитаторша борется с приступами морской болезни, наконец, срывается с места… А пассажиры бегут смотреть, что она будет делать!!!»

Маслов прочел цикл лекций в Германии. Коллонтай же приехала на съезд социал-демократов в Мангейм. Ее пригласили по рекомендации Карла Каутского и Розы Люксембург. Здесь она познакомилась с Карлом Либкнехтом, Кларой Цеткин, Августом Бебелем. Либкнехт был явно неравнодушен к ней, и она отвечала взаимностью.

В Берлине Коллонтай встретилась с Масловым. В Петербурге он встречаться боялся, остерегаясь огласки.

Берлин Александре не нравился. «Представь, Танюся, это Берлин! – писала она Щепкиной-Куперник. – В таких квартирах ютятся плохо оплачиваемые рабочие… Сыро, темно… Меня возили смотреть. 650 тысяч семейств живут в перенаселенных квартирах! И это в “благоустроенном” Берлине. Иногда так ненавидишь весь этот мир контрастов…»

Однако Шурочку сильно тяготило то, что после их свиданий он, боясь жены, сразу спешил домой.

Тайные встречи с любовником стали утомлять Александру. Она уехала в Париж, сняла комнату в скромном семейном пансионе. Но Петр бросился за Шурой, прихватив, как всегда, свое семейство. Он приходил к ней каждый день, но ровно в половине десятого торопился домой. Ее это угнетало.

Зоя писала Александре: «…Видела Мишку, жаловался на тебя: “Мамочка к себе на версту не подпускает, только здоровались, да прощались, да за обедом три часа сидели”. – “Что ж ты ей прямо не сказал?” – “Как же скажешь, мама стала такая раздражительная.

Все Маслов да Маслов…” Ревнует <…>».

А вот как Коллонтай представляла себе «будущий социалистический город»: «…Красивые особняки в садах. Все особняки оборудованы всей современной техникой… Каждый живет сообразно своим индивидуальным склонностям, вкусам…» Маслов же считал это «наивной восторженностью гимназистки».

Когда Александру навещал сын Миша, для нее наступал настоящий праздник. Она писала Тане: «На душе – относительно покойно и ясно.

Жду своего сына – это праздник. Мечтаю о том, как мы с ним будем “питаться” заграничной жизнью… Это особенная радость – показать хорошее, любимое, интересное “собственному” большому сыну…»

Но праздник быстро кончался. И Александра жаловалась той же Щепкиной-Куперник: «Я только что проводила Мишу и шла на почту с душою, полной той холодной тоски, какую познала только здесь, за границей, в период моего одиночества.