Аты-баты, шли солдаты

И Илья Иванович торопливо засеменил в большую комнату, где стоял телефон.

– Слушаю, – сказал он, сняв трубку.

Трубка молчала, и старик еще раз сказал: «Слушаю вас». И тогда трубка ответила вдруг:

– Здравствуй, батя.

– Что?.. – недоверчиво переспросил Илья Иванович. – Что вы сказали? Что?..

– Здравствуй, батя, – уже громче и увереннее сказала трубка. – Это я, Константин. Ну как ты там?

Старик хотел ответить, но не мог. Губы задергались, голос больше не слушался его.

– Батя, ты меня слышишь? – уже с беспокойством спросил Константин.

 – Это я, батя.

– Костя?.. – сдавленно переспросил Илья Иванович. – Это ты, да? Ты это звонишь?

– Я, батя, я.

– А Люба спит. Разбудить?

– Ты мне сейчас нужен, а не Люба, – сказал Константин. – Свинья я у тебя, но ты уж прости меня. Прости, батя.

Илья Иванович молчал. По лицу его вдруг медленно потекли слезы, но он не замечал их и – улыбался.

– Батя, чего замолчал? – встревожился Константин. – Слышишь меня?

– Слышу.

– Скажи Любе, чтоб три билета на Москву заказывала.

Три, понял?

Из спальни вышла заспанная Люба. Хотела что-то спросить, зевнула, привычно протянула руку за трубкой, но старик так сердито махнул рукой, что она остановилась в крайнем изумлении.

– Три билета на Москву! – прокричала трубка.

– Три билета, сынок, – громко повторил Илья Иванович. – Три, и все – на Москву!..

Была звездная ночь, и по дороге к памятнику шли Константин и Анна.

– А я никогда не получала писем от папы. Он не писал в ту ночь перед боем, он был с мамой.

Это была единственная ночь в их жизни, и поэтому я – Анна Вилленстович, а не Анна Суслина. И ордена у нас нет. Он у бабушки хранится, у папиной мамы. А бабушка мою маму не признала и орден нам не отдала.

– Свинство это, – сказал Константин, больше думая о своем. – По себе знаю.

– В те годы редкая любовь приносила счастье, – тихо продолжала Анна, – но мама всю жизнь считала себя счастливейшей из женщин. Странно, правда?

– Странно, – вздохнул Константин.

 – А может быть, и нет. Нам трудно судить: у них были другие единицы измерения, и счастья и несчастья. Выше наших.

– Неизмеримо выше, – согласилась Анна.

Некоторое время они шли молча.

– Что-то случилось со мной за эти дни, – наконец сказал он. – Сам не понимаю что, но чувствую. Может быть, потом разберусь, потом пойму.

– Это естественно, Костя.

– Мне не в чем себя упрекнуть, не подумайте, Аня. Живу нормально, как все. Служу честно. Делаю, что положено.