Собирай и властвуй

Но она же не виновата, что здесь, на берегу, а они – там?

– Почему барж иногда мало, по одной, а иногда – целыми вереницами? – давно мучавший вопрос задала брату, задала на прошлой декаде.

Фаргал был в настроении – щёлкнул по носу, тоже спросил:

– Ну-ка, вспомни, как наша страна называется?

– Северная Лента!

– Верно. А почему – Лента, а?

– Не знаю…

– А потому, что далеко от Горячей жить нельзя – там всегда холодно, вечная мерзлота. Селятся все по реке, а у реки, сама знаешь, коварный нрав.

Вот и получается то густо – это когда она большое разорение учиняет, то пусто, когда спокойно себя ведёт.

– Почему тогда одних пускают, а других – нет?

– Вот заладила: почему да почему! Потому что всех не прокормишь. Есть закон, очень важный, о свободном переселении вдоль Горячей, но есть и ограничения на число жителей. Только один у нас город, Тёплая Гавань…

После обряда Фаргал придержал алхимика за руку:

– Подожди, Киприан, об артефакте потолковать надо.

Баглай посмотрел на сына неодобрительно, щека со шрамом дёрнулась.

Фаргал съёжился под этим взглядом, заговорил и быстрее, и тише:

– Сабрина, жена моя, понесла, а до того мёртвый родился – ну, помнишь…

– Сильный артефакт нужен, – чародей прикрыл веки, словно искал что-то внутри себя, перебирал, – с эфирным воздействием. Иначе сольются две тени, не будет жизни ребёнку.

– Вот и я про то же… – Фаргал потеребил меховой ворот. – Так когда подойти? Сколько в задаток?

– Завтра приходи, и жену приводи обязательно – слепок сделаю, – последовал ответ.

 – Тогда и о материале потолкуем, и о цене.

Рута заметила взгляд отца, внизу живота от него неприятно заныло. Не ветер ножом прорезал – плохое предчувствие. Все они и любили Баглая, и боялись; скучали, когда заступал на вахту, и избегали, когда возвращался. Руте, когда лютовал, отец представлялся ледяным големом: холод снаружи, а сердце – горячее. «Он не со зла, – говорила мама Бригитте, когда и той доставалось, – просто вспыльчивый».

Бригитта хмурилась, сверкала глазами, но молчала. Она и сейчас молчит тоже, хмурится, а на руках малыш Нин, уже очень большой, и вот он – улыбается. Руте вдруг стало тоскливо, захотелось тоже стать маленькой, не взрослеть. Ведь те ребятишки дальше по берегу, они пусть и грязные, и одеты едва, а счастливей.

[2]

«Кулак» их давно уж распался, сами по себе теперь «пальцы». Началось всё с Ратмы, которого Киприан крепко взял в оборот, и не до забав тому стало.