Сыск во время чумы

Левушка, чтобы понять обстановку, выехал на обочину и далее – на косогор. Там он придержал коня, и вид у него был удивленный.

Архаров порой ощущал в себе достойное малого дитяти любопытство. И касалось оно вещей неожиданных – как-то с четверть часа наблюдал за осой, искавшей выхода из застекленного окна. Он подъехал к Левушке и вместе с ним уставился на странное сооружение – вроде высоко поднятого над землей и бесконечно долгого грубо сколоченного стола шириной чуть ли не в сажень. На нем имелась и посуда – ушаты и лохани, как будто для угощения скота.

Там, где остановилась голова колонны, стол размыкался, но проезд был загорожен рогатками – тяжелыми бревенчатыми сооружениями на колесах, и стоял пост полицейских драгун. Поблизости горел большой дымный костер.

– Это что еще за диво? – спросил Левушка.

Но Архаров и сам не знал.

Служившие при заставе мужики откатили рогатки, перегородившие проезд. И стали вразнобой низко кланяться вельможам, которых углядели во главе колонны.

Граф Орлов на Арапе, при полном параде, при орденах, поехал к рогаткам, следом за ним – сенатор Волков. За Орловым, Волковым и орловской свитой ехали измайловцы. Не доезжая, он придержал коня.

Лишь теперь Орлов в полной мере осознал, что баловство окончилось. Впереди был враждебный город – из-за каждого угла могли полететь в колонну камни, мог и ружейный залп грянуть. Насколько в Санкт-Петербурге бунт был невозможен, настолько же он казался естественным для Москвы – разжалованной из российский столиц в обыкновенные города, полной недовольных, огромной и живущей каким-то странным, еще до конца не истребленным обычаем.

Истории Григорий Орлов, понятное дело, не знал, однако уловил в воздухе некое веяние – а то почти столетней давности стрелецкими бунтами повеяло, теми, когда толпа, ворвавшись в Кремль, не смирялась, пока не отведает крови, а потом – будь что будет.

Примерно то же самое ощутил и Архаров.

Как если бы город, коего еще тольком не увидели, а только слышали и даже телом ощущали висящимй над ним и пронизывающий его сплошной колокольный звон, явил вдруг лицо – малоприятную рожу взъерошенного, пьяноватого и не скрывающего своих драчливых намерений, хотя и на миг присмиревшего мужика…

Вдруг Орлов, словно рывком выходя из своего затянувшегося молчания, резко обернулся.

– Какого черта! – заорал он. – Растянулись соплей, тащимся, как вошь по шубе! Бирюков, марш по бригадам, вели ехать плотнее.