Москва слезам не верит

– Того ради я дерз языком и имам желание на многие жены?

– Ох, чтой-то ты такое непутевое мелешь! – накинулась на своего вскормленника старая мамка.

А Софья Фоминишна только рукой махнула и взяла у мальчика «Златый бисер», опасаясь дальнейшего чтения.

В это время на пороге показалась постельница княгини…

– Ты чего, Варварушка?

– Тальянский немчин «арихтыхтан» пришел, – отвечала постельница. – Да с ним тот старичок, что Успенский собор каменьем да лесом снабживал… Лазарь Копытов. Пустить их укажешь, матушка?

– Ах, и Елизар… Пусти, пусти!

X.

 Поздно!

В терем вошли Фиоравенти и Копытов, по обычаю истово, земно кланяясь. Последний, однако, сначала перекрестился на иконы…

– Мир дому сему и обитающим в нем, – сказал он.

– Buona sera[27 - – Добрый вечер (ит.).], княгиня, – приветствовал и Фиоравенти.

– Здравствуйте, гости дорогие, – ласково сказала Софья Фоминишна. – Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим!..

– Ровно десять годков, матушка княгинюшка, – отвечал старик и, увидев юного княжича, издали перекрестил его: – Да почиет благословение Господа и Спаса нашего над главою отрока сего.

– Да, Елизар, ты же моего сыночка не знаешь, – сказала княгиня. – Бог послал мне его на радость и утеху в тот самый год, как ты удалился от мира. Садитесь, гости дорогие.

Те сели на лавку, покрытую ковром.

– Где же ты пребывал с той поры, как Москву покинул? – спросила старика княгиня. – Може, у святых местов побывал?

– Нету, матушка Софья Фоминишна, не привел Господь, да и года мои древние.

Я, аки пес смердящий, в конурочке укрывался от грехов моих, в скитке убогом грехи свои вымаливал. Много, матушка, на веку прожито, много грехов содеяно, а особливо в те поры, как я гостем гостевал во всей земле, сколько, може, народу изобидел корысти ради, сколь много, може, душ хрестьянских на меня у престола Господня плакались, и коликое множество, чаю сирот и вдовиц убогих, неведаючи, разорил… Через слезы людския, чаю злато ручьями лилось в сундуки мои да в меха кожаны…

В то время, когда старик говорил с княгиней, Аристотель Фиоравенти подсел к маленькому княжичу, который показывал ему свои игрушки и книги.

– По этой книжке я цифири учусь… единожды один – один, единожды два – два.

– А кто тебя цифири учит?

– Протопоп Силантий… он же по «крюкам» пению учит[28 - То есть пению по древнерусской крюковой нотной грамоте.], четью-петью церковному.