Двенадцатый год

Как безумная, с пикой наперевес, она несется на помощь погибающему, гикая по-казацки своим детским голосом, – и странно, непостижимо! Старые драгуны Наполеона робеют этого детского гиканья и разлетаются в стороны.

– Кто вы? – спрашивает девушка, подскакивая к офицеру, который уже лежал на земле раненый.

– Панин, – отвечает тот.

А раненый конь его, освободившись от седока, бешено скачет за убегающими драгунами, в ряды неприятеля, словно хочет отмстить им за своего хозяина.

Девушка нагибается к офицеру и поддерживает его.

– Вы в состоянии сесть на лошадь? – спрашивает она, и у самой голос дрожит от волнения и счастья.

– Да мой конь убежал, – отвечает тот.

– Садитесь на моего.

– А вы сами?

– Я здоров, а вы ранены.

Раненый, взглянув в лицо своему спасителю, невольно восклицает:

– Да вы – ребенок! Как вы попали в этот ад?

Девушка, ничего не отвечая, помогает ему сесть на седло.

– По крайней мере скажите: кто вы? Я хочу знать имя своего спасителя, – настаивает раненый.

– Я – Дуров, конно-польского уланского полка… Спешите в обоз перевязать вашу рану… Алкид! Будь умен, вези хорошенько, – обратилась она к коню и потрепала его шею. – До свиданья, господин Панин.

Панину казалось, что все это сон. Сном казалась и необыкновенной девушке первая битва, в которой она участвовала и – спасла человека. Она сама не понимала величия своего подвига – она только радовалась, что сделала доброе дело.

– А он еще щенком меня назвал, этот сердитый вахмистр… Но, боже мой! Наши, кажется, отступают… Я ничего не понимаю… Я только благоговею перед величием боя… О, мой папа! Мой папа!

5

Да, это было отступление – и не первое… Русские уже не в первый раз отступают, привыкли – Наполеон научил их отступать. О! Это хороший учитель, – он научил отступать всю Европу, весь мир – и русские отступают.

Отступали после Ульма, отступали после Аустерлица, отступали после Прейсиш-Эйлау. Отступал Кутузов, отступал Багратион, отступали Каменский, Барклай-де-Толли, Буксгевден. Отступают и теперь Беннигсен, Платов, Фигнер.

И она, жалкая снежинка этой великой русской армии, тающей от взгляда корсиканца, – и она несется в общем вихре отступления. Стыдом пылают ее бледные щеки, глаза не глядели бы на это бегство – первое в ее жизни.