Двенадцатый год

Дикарка я, разбойник, Емелька Пугачев, выродок женский… Ах, мама, мама! Лучше выродок, лучше Пугачев, чем раба…»

На горе, освещенная луною, вырисовывается человеческая фигура, а около нее – оседланный конь, нетерпеливо бьющий копытом о землю.

– Спасибо, Артем, – говорит девушка, подходя к человеку, держащему коня под уздцы. – Ты его хорошо накормил сегодня?

– Хорошо, барышня: и сена давал, и овса вволю.

Конь узнает свою наездницу и радостно ржет.

– Здравствуй, Алкид, – говорит девушка.

 – А я принесла тебе именинного пирога: я сегодня была именинница.

И она, достав из сумки кусок сладкого пирога, кормит им своего Алкида и любовно гладит его шею. Алкид – умный конь: он бережно берет куски пирога из беленькой маленькой ручки наездницы и глотает, как пилюли. Ему не привыкать-стать к сладостям и ко всяким кушаньям: когда его барышня-наездница была еще маленькой девочкой, она кормила его и сахаром, и яблоками, и пряниками, и даже вареньем. Но более всего Алкид любил соль, и барышня после каждого обеда таскала ему по целой солонице.

И умный конь удивительно привязался к этой странной девочке. Он ходил за нею, как прикормленная овца. Он радостно ржал, где бы ни увидел ее. Для нее он пренебрегал всякими лошадиными обычаями: так иногда он, словно собака, взбирался на крыльцо, желая проникнуть в дом, но его, конечно, гнали, ибо он своими копытами портил ступеньки крыльца; чаще же он просовывал голову в окно и ржал на весь дом, когда не видел своей любимицы. За это его, разумеется, били; но ему это было нипочем, и он все оставался таким же конем-вольнодумцем, для которого между конюшней и барским домом не существовало никакой разницы.

– Ну, теперь в путь, Алкидушка! – сказала девушка, быстро вскочив в седло и гладя шею коня своею маленькою ручкой. – Давай теперь пику, Артем.

Артем, старый денщик ее отца, простоватый малый, более боявшийся барского коня, чем самого барина (потому что Алкид сразу узнавал, когда Артем был хоть немного под хмельком, и в это время Алкид в грош не ставил Артема, часто выгонял из конюшни и даже драл за волосы).

Артем подал своей молоденькой госпоже казацкую пику.

– Теперича вы, барышня, в акурат казак, – сказал он, ухмыляясь.

– Да, Артемушка? – радостно спросила девочка.

– Лопни глаза-утроба… Сам Анапарт испужается.

– Ну, прощай, добрый Артем… никому не говори, что видел меня здесь.