За чьи грехи? Историческая повесть из времени бунта Стеньки Разина

Но особенно поражали его глаза: в них было что-то властное, непреклонное; за этими глазами люди идут в огонь и в воду; этим глазам повинуются толпы, было что-то непостижимое в них, что-то такое, что смутило даже Аввакума, которого не смущали ни плахи, ни костры, ни убийственные очи Никона, ни царственный взгляд царя Алексей Михайловича.

Аввакум быстро поднялся с соломы.

– Благослови меня, святой отец! – сказал пришелец повелительным голосом.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, – как-то смущенно проговорил протопоп-фанатик.

 – Ты кто, сын мой?

– Я казак с вольного Дону.

– А как имя твое, сыне?

– Зовут меня Стенькой.

– Раб Божий Степан, значит? А по отчеству?

– Отца Тимошкой звали.

– А разве отец твой помре?

– Да. По ево душе я молился в Соловках да по братней, по Тимофеевой же, что казнили неправедно.

– Как и за что? – удивился Аввакум.

– Казнил его князь Юрий Долгорукий. Брат мой старший, Тимофеем же, как и отца, звали, был у нас атаманом и с казаками ходил в поход супротив поляков, в помощь этому князю Юрью.

По окончании похода брат мой оставил Долгорукого и повел казаков на Дон. Мы люди вольные, служим белому царю по нашему хотению, коли казачий круг приговорит. Мы креста никому не целовали на холопство, брат и ушел с казаками домой, а князь Юрий, осерчав на то, обманом заманил к себе брата и отрубил ему голову.

– Царство небесное славному атаману, рабу Божию Тимофею, – набожно проговорил Аввакум. – А куда же ты, Степан Тимофеевич, путь держишь? – спросил он.

– К себе на тихий Дон, отче святый. Я иду из Соловок.

– Из Соловок! – удивился протопоп. – Немаленький путь сотворил ты, сын мой, во имя Божие, – подвиг сей зачтется тебе. Как же ты обо мне узнал, миленький?

– Твое имя, отче святый, аки кадило на всю святую Русь сияет, – был ответ.

Аввакум перекрестился.

– Недостоин я сего, сыне, я – пес, лающий во славу Божию за святое двуперстие да за истинную веру, – сказал он смиренно, но глаза его разом засветились, – и буду лаять до последнего издыхания, на плахе, на виселице, на костре, на кресте!

Он заходил было по своей тюрьме, но она была так тесна, как клетка, и он остановился, видимо, любуясь своим нежданным посетителем.

– Как же ты, сын мой, попал ко мне во узилище? – спросил он гостя. – Вишь, ко мне никого не пущают; даже вон царицыны посланцы, и те со мною разговаривают через оконную да дверную решетку. Онамедни сам царь приходил, да только походил около моей темницы и опять пошел прочь.