За чьи грехи? Историческая повесть из времени бунта Стеньки Разина

Из-под кафтана темно-малинового бархата ярко выделялся зипун из белого атласа с рукавами из серебряной объяри; к вороту зипуна пристегнута была высокая, шитая, разукрашенная жемчугом и драгоценными камнями «обнизь», род стоячего воротника. Кафтан, скорее кафтанец, на нем был такой же щегольской: запястья у рукавов кафтанца были вышиты золотом, по которому сверкали крупные зерна жемчуга, а разрез спереди кафтана и подол оторочены были золотою узкою тесьмою с серебряным кружевом; шелковые шнуры с кистями и массивные пуговицы с изумрудами делали кафтанец еще наряднее.

При виде нарядного молодого человека Алексей Михайлович приветливо улыбнулся. Тот истово ударил челом, по-божески: поклонился до земли и коснулся лбом пола.

– А, это ты, Иван Воин, – приветствовал его государь.

Молодой человек поднялся с полу и откинул назад курчавые волосы. Лицо его рдело от смущения, хотя он и ответил улыбкой на улыбку царя.

– На отпуск пришел? – спросил последний.

– На отпуск, великий государь, – был ответ.

Алексей Михайлович обратился к Алмазу Иванову:

– Все готово к отъезду?

– Все, великий государь, – отвечал дьяк, – все в Посольском приказе.

– И грамоты к послам, и наша царская казна?

– Все, великий государь, как ты указал и бояре приговорили.

– Хорошо. Поезжайте же. – Алексей Михайлович обратился к молодому человеку: – Поезжай с Богом да кланяйся от меня отцу. Простись со мной и ступай с Богом.

Молодой человек поднялся к царскому сиденью и горячо поцеловал государеву руку.

Алексей Михайлович поцеловал его в голову, как родного сына.

– Учись у отца служить нам, великому государю, – сказал он в заключение.

Молодой человек вышел из столовой избы, весь взволнованный.

II. А соловей-то заливается!..

Вечером того же дня, с которого началось наше повествование, по одному из глухих проулков, выходивших к Арбату, осторожно пробиралась закутанная в теплый охабень высокая фигура мужчины. Легкая соболевая шапочка так была низко надвинута к самым бровям и ворот охабня так поднят и с затылка, и выше подбородка, что лицо незнакомца трудно было разглядеть.

По всему видно было, что он старался быть незамеченным и неузнанным. По временам он осторожно оглядывался, не видать ли кого-либо сзади. Но переулок, скорее проулок, был слишком глух, чтоб по нему могли часто попадаться пешеходы, особливо же в такой поздний час, когда Москва собиралась спать или уже спала.

Но северные весенние ночи – предательские ночи.