Возрождение из пепла

Мужика всё ровно уже в живых не оставят, так пусть его муки быстрее закончатся. Тогда и она будет меньше переживать, и дети спокойней поспят. Мария посмотрела на икону, молила её о помощи. Разве можно допустить, чтобы человека так истязали? Но богородица по-прежнему строго смотрела с рамки, словно ничего страшного не происходило. Лена не только проснулась, а подтянулась ближе к краю и через дырочку в шторе смотрела, как истязают пленного. Мужик уже не стонал, голова его свесилась до пола, покрасневшая от крови, спина уже не чувствовала боли.

Мария надеялась, что пленнику сейчас уже всёровно, он там, где нет ни боли, ни страха, ни немцев. В какой то мере она даже позавидовала ему. Для него уже война закончилась, а вместе с ней и мучения. А что ждёт её и детей?

Немцы загоготали по-своему. Они волоком вытащили истерзанного пленника на улицу. Мария упорно вглядывалась в темноту, пытаясь определить, куда направились враги. По свету фонаря она определила, что немцы приволокли Федора к колодцу и бросили его там.

Притихшие дома освещались синеватым лунным светом. Их берёза темнела перед окнами. Враги, к великой радости Марии, прошли мимо её дома. Они свернули на центральную улицу и пропали в темноте. Мария отошла от окна. Лена тихо спустилась с полатей, присела у тёплой печки. Светлое платье её белело в сумерках. Девочка вопрошающе смотрела на мать, потом опустила голову, сжалась в комочек.

– За что они его? – прошептала тихо, боясь разбудить детей. – Он партизан или пришёл от наших? Куда они его дели?

– У колодца бросили, надеюсь, что сюда они больше не придут?

– Хорошо бы – прошептала девочка.

Мать присела рядом с дочерью. Чем она могла успокоить её, помочь, пообещать. Они все во власти злой судьбы и воле жестоких врагов.

– Я его узнала, это Фёдор, муж тёти Фроси. Они живут в дальней деревне – призналась Лена.

– Молчи, молчи, молчи! – испуганно зашептала мать, сердито шлёпая дочь по плечу – молчи и никому ничего не говори, пока наши солдаты не придут.

Она не знала, как признание дочери может повредить им, но крепко усвоила, что только молчание и покорность могут сейчас спасти их.

По-прежнему полная луна караулила тревожную тишину. Неслышно было живых деревенских звуков. Не пели петухи, не взлаивали собаки, не таились в кустах любовные парочки. Только с центральной улицы доносился гул голосов. Это пьяные немцы, ночевавшие в правление колхоза и в сельсовете, перепились самогона и своего шнапса.