Агония, 88

Кажется, совершенно не моргая, глядел на покосившийся лес, на оставленные без стен печки. И видел, сам ощущал то, о чем Паратовский мне говорил. Ощущал страшный жар, исходивший от земли, видел потоки раскаленного воздуха, что слизывают с земли остатки дерна, песка и земли, что уносят от печек их штукатурку, выламывают окна хаток и сносят их деревянные стены. Наблюдал фантомную взрывную волну и представлял, какая в ней была сила, что гнула могучие многолетние деревья, обжигая их и подпаливая.

Я не смог вдохнуть. В горле встал неприятный и очень колкий ком. В груди снова толкнулось. Это было ощущение невероятной тоски. Такой, какую я разделял, кажется, с кем-то еще. Вероятно, со всем белым светом, что видел вживую то, что я могу лишь представлять себе. Зрелище страшное даже в мозгах, и я не был способен ощутить то, что чувствовали люди, видя эти потоки воздуха, эти взрывные волны и ослепляющие вспышки. Я довольствовался лишь придумкой, но и придумка меня пугала…

– Оппенгеймер как-то сказал…

– «Я стал смертью…» – перебил я Паратовского, повернувшись от окна, в котором, вопреки моим фантазиям все было так же спокойно и по-могильному тихо.

 – «Разрушителем миров…». Это из индуистского священного писания, этого не знает лишь ленивый. Бхагавад-Гита.

– Так, стало быть, вы не такой уж и глупый, как пытаетесь меня заверить.

– Нет, Емельян Павлович. Я сочту это лестью. – я скомкано и криво улыбнулся ему. – Роберт Оппенгеймер был человеком несомненно великим, отец того, что погубило все здесь.

Но он очень любил театральность, любил подобные фразы. Хотя…

– Сказано метко, да? – сыграв бровями, вызывающе спросил он. И снова поправил рыцаря на своем столе. – Но знаете в чем кроется секрет для русского человека в его словах?

– Такое выделение звучит как поиск скрытого смысла там, где его нет.

– О, нет, бросьте. – отмахнулся он. – Лишь забавное наблюдение, интерпретация на свободный манер.

В английском языке есть два слова, обозначающих мир. У нас – всего одно. На что это похоже? На то, что предки, создавшие наш язык, были уверены в том, что по большей части в них нет никакой разницы. И получается, что Оппенгеймер, при переводе его на наш язык, разрушил сразу две вещи.

– Всеобщий мир? Такое вот лингвистическое пожелание на будущее?

– Мир во всем мире. Миру – мир.

– А войне – пиписька. – отшутился я.