Черные холмы

Тяжелая некрашеная дверь со скрипом подалась внутрь, откидывая нанесенную внутрь землю.

Паха Сапа нагнулся и затащил Хута внутрь, а потом с силой захлопнул дверь.

Вой стих на несколько децибел. Поначалу Паха Сапа решил, что внутри такая же темнота и черная метель, как снаружи, и промозглый холод, – но потом он увидел что-то вроде слабенького мерцания. Словно пламя костра с расстояния в несколько миль.

Таща за собой стонущего Хута, он двинулся в том направлении.

Это была керосиновая лампа на полу кухни не далее чем в шести футах.

Мерцание ее на глазах ослабело и исчезло, но Паха Сапа все же успел разглядеть лица сидящих вокруг лампы – только лица, тела оставались в темноте, и заляпанные грязью одежды были не видны: лица худого как жердь фермера с усами щеточкой и его еще более худой жены, трех их детей и широко распахнутые глаза Линкольна Борглума и Реда Андерсона. Они все сгрудились вокруг едва мерцающей лампы на полу, словно средневековые идолопоклонники вокруг какого-то священного артефакта.

У широко распахнутых глаз было время, чтобы выразить удивление, вызванное появлением Паха Сапы и Хута в наполненном воем пространстве, после чего лампа моргнула и погасла окончательно. В воздухе не хватало кислорода, чтобы поддерживать горение.

Паха Сапа прошептал: «Ваштай хесету!» («Хорошо, пусть так и будет!») – и рухнул на потрескавшийся и съехавший желтый линолеум. У него перехватило дыхание.

Час спустя оглушающий, неутихающий шум перешел в звериное ворчание. Лампу снова зажгли, и пламя не погасло.

Жена фермера сняла со стола еще одну лампу и зажгла ее. Теперь свет проникал на шесть-восемь футов в роящийся мрак. Но монстр снаружи продолжал стучать, рычать, колотиться в дверь и окна, забитые досками, требовать, чтобы его впустили.

– Эй, ребята, хотите пить? – прокричал фермер.

За всех ответил безмолвным кивком Линкольн Борглум, чьи прежде светлые глаза теперь покраснели. Паха Сапа понял, что лежит на боку и его платок давно уже душит его. Он сел и прислонился спиной к буфету.

Хут стоял на четвереньках, опустив голову, как больная собака, и поскуливал в тон усиливающемуся или утихающему реву и стону ветра.

Фермер встал, оступился, пошатнулся и подошел к раковине. Паха Сапа уже мог видеть на расстоянии шести, восьми, десяти футов, и его глаза дивились сумрачной ясности.

Фермер нажимал, нажимал и нажимал рычаг насоса у раковины.

«Нет, – подумал Паха Сапа, – насос не может работать теперь, когда мир вокруг уничтожен».