Тысяча осеней Якоба де Зута

Мастер Дрейвер в приюте то и дело высказывался: дескать, «Иво» – все равно что «Ева» в мужском роде, очень к месту, напоминание, что я зачат в первородном грехе.

– Господу важно, как человек поступает, – уверяет Якоб, – а не как он родился.

– Значит, жаль, что меня воспитывал не Господь, а волчары вроде этого Дрейвера.

– Господин де Зут, ваш ход, – напоминает Кон Туми.

Якоб ходит с пятерки червей. Туми выкладывает четверку.

Ост проводит краешком карт по своим яванским губам.

– Я вылезал в окошко чердака, прямо над палисандровыми деревьями, а к северу, за Старым фортом, виднелась узкая синяя полоска… или зеленая… или серая… Запах соленой воды пробивался через вонь каналов. Возле острова Онрюст как живые ходили корабли, паруса надувались на ветру… Я поворачивался к зданию приюта и говорил ему: «Тут не мой дом», и я говорил волчарам: «Вы мне не хозяева». – «Потому что ты – мой дом», – говорил я морю. Иногда я притворялся, что море слышит меня и отвечает: «Да, я – твой дом, и когда-нибудь я заберу тебя к себе».

Я понимаю, что ничего оно не говорило, но… Каждый несет свой крест как может, правда? Вот так я и жил год за годом, пока не вырос. Волчары избивали меня, будто бы воспитывали, а я мечтал о море, хотя еще ни разу не видел, как катятся волны… И в лодку даже одной ногой не ступал ни разу в жизни.

Он выкладывает пятерку треф.

Барт забирает взятку.

– Пожалуй, сегодня меня будут ублажать сразу две барышни с золотистой кожей…

Герритсзон показывает семерку бубен и объявляет:

– Дьявол!

– Иуда проклятый! – бесится Барт, потеряв десятку треф.

 – Чертов Иуда!

– Ну и как, – интересуется Туми, – позвало тебя море?

– Когда нам исполнялось двенадцать лет… То бишь когда директор наш решит, что исполнилось… Нас начинали приучать к «полезному труду». Девчонки шили, ткали, ворочали белье в чанах в прачечной. А нас, мальчишек, отправляли на заработки к бочарам, или в казармы – быть на побегушках у офицеров, или крючниками в порт.

Меня отправили к канатчику. Он мне поручал щипать паклю из просмоленных канатов. Мы стоили дешевле слуг, дешевле рабов. Дрейвер клал себе в карман «благодарность», как он это называл. Нас, занятых «полезным трудом», было больше сотни, так что ему хватало, на одного-то. Зато мы могли хоть ненадолго вырваться из стен приюта.