Исаак Дунаевский

Был еще шанс сбежать, но гордость не позволяла. А если войти, то можно перестать дышать, ведь с дюжиной мужиков я точно не справлюсь. И с этой мыслью я смело нырнул во тьму бройлерного омута бойлерной. Дверь за мной тут же закрыли.

– Сейчас включим свет, – услышал я.

Мужики все говорили шепотом.

– Стой, – последовал приказ.

Я замер. Вспыхнула тусклая лампочка. Никакого лабиринта внутри бойлерной не было. Просто коробка, опутанная по стенам толстыми трубами, обвязанными стекловатой, которую я принял издалека за куриный пух.

– Ну что, москвич? – услышал я. – Давай!

– Что давать?

– Рассказывай.

И тут я успокоился. Не осталось никакого страха. В голосе говорящего не было никакой угрозы. Захотелось смеяться.

– У нас к тебе дело.

И тот, что стучался ко мне в окно, протянул мне конверт.

– Смотри не читай. Он не запечатанный.

Указание было противоречивым.

– У нас к тебе одна просьба. Доставь письмо в Москву.

– А самим – почтой? – шепотом спросил я.

– Не пройдет. Они порвут.

Я не знал, кто такие «они».

– Это кто?

– Нам зарплату полгода не платят. Мы отчаялись. Сколько писем ни писали, их все начальник станции ворует. Мы их – в почтовый ящик. А он со своим дружком, начальником почтовой станции, находит и рвет.

Запахло Гоголем.

– А я-то здесь при чем? – спросил я жалостливо.

– Ну как? Ты же с поезда?

– С поезда? – переспросил я.

И тут я все понял.

Наш фильм, съемочная группа и я – ее главный сценарист, – они меня приняли за кого-то «очень большого». Прямо чуть ли не за ответственное лицо из Москвы, которое могло спасти их души. Еще не мертвые. Вот в чем дело.

С одной стороны – начальник станции, который с начальником почты ворует их жалобы в железнодорожный главк.

С другой – двенадцать, как апостолов, отчаявшихся мужиков с щетиной и женами, а некоторые – с детьми.

С третьей – я, их единственная надежда.

– Тебя же досматривать не будут. Возьми наше письмо и в Москве отдай в приемной «Фадеева».

Фадеев был тогда начальником железнодорожного ведомства.

Я выдохнул. Мне стало невероятно жалко этих мужиков. Этих наивных работяг с детскими сердцами.

Что я мог? Только постараться. Хотя бы описать этот случай.

Я взял руками белый шероховатый конверт. Посмотрел на него. Конверт был действительно не запечатанный.