Кондрат Булавин

– Ну, может, и не десятерых, – избегая взгляда царя, сказал Меншиков, – а вот пятерых наверняка…

– И это врешь, – смеялся Петр.

– Мин херц, ей-богу, троих зарубил!

– Вот это похоже на правду…

Нартов подал шпагу. Царь посмотрел на нее и сказал:

– Нет, никак не годятся эти железки для боя, надобен палаш.

Рассматривая свою шпагу, Петр увидел на ней кровь.

– Откуда сия кровь? – изумился он.

– Разве ты забыл, как вот этого шведа ею сразил? – сказал Меншиков.

 – Я своими глазами видал. Неужто забыл?

Петр посмотрел на труп солдата и вспомнил, что действительно в пылу схватки заколол шведа.

– Запамятовал было, – усмехнулся он и снова взглянул на шпагу. – Вражья кровь… Обо что бы вытереть?

Александр Данилович выхватил из рук Петра шпагу и вытер о свой роскошный плащ.

– Алексашка!.. Черт!.. – выругался Петр. – Зачем пачкаешь плащ? Сколько мне говорить, чтоб берег добро!

– Есть о чем толковать, – беспечно возразил Александр Данилович.

 – Головы своей не жалеешь, а плаща моего жалко… – Потом серьезно сказал: – Государь, богом тебя молю, не лезь, куда тебе не полагается.

Петр нахмурился:

– Ты опять свое?

Но Меншиков перебил его:

– Не серчай, Петр Алексеевич, послушай меня, – вкрадчивым голосом заговорил он. – Наше дело, твоих слуг, с врагами рубиться, а тебе, государю, не пристало этим делом заниматься. Твое дело управлять государством… Не гневайся, государь, но ведь ежели бы не тот казак в голубом кафтане, что сковырнул шведа, то был бы ты уж ныне в гостях у господа бога в раю… А что тогда стало бы с нами, твоими холопами? Держава наша великая в упадок пришла б, опять бы бояре со стрельцами верх забрали.

Пропали б тогда все твои кораблики и заводы. Опять швед Ингрию да Эстляндию захватил бы…

Меншиков говорил искренне и убедительно, у него от умиления даже слезы на глазах показались.

Петр внимательно слушал своего любимца, бросая на него взгляды из-под густых бровей. Перекинувшись с седла, он порывисто обнял его, сжал в объятиях так, что у Александра Даниловича косточки хрустнули.

– Вот за то я тебя, Данилыч, и люблю, что зело предан мне. Правду говоришь, но что поделать, солдат ведь я. Не могу стерпеть. Рука чешется врага сразить. А что касаемо смерти, то неведомо, где она застигнет.