«Рим». Мир сериала

Жуков: Дело в том, что сценарий (я сейчас не говорю о визуальном ряде) написан настолько круто, что некоторые эпизоды и диалоги можно смело высекать в камне даже после того, как над ними поработали отечественные специалисты художественного перевода. Они не смогли окончательно их испортить, хотя, конечно, старались очень сильно. Второй раз я смотрел сериал на языке оригинала, потому что даже в весьма приличном мосфильмовском переводе хватаешься за голову и думаешь: а вы какое кино переводили-то? Явно не то, которое сейчас на экране.

Д. Пучков: Мне очень понравилось в переводе НТВ, как Тит Пулло держит голубя и говорит, что он богу, если что, зарежет барана, ну а если не получится…

К. Жуков: Если не договорится о цене…

Д. Пучков: …«то шесть голубей». Перевод: «…то десять голубей». Six от ten, по-моему, отличается.

К. Жуков: Кардинально! На четыре.

Д. Пучков: Почему так получилось – теряюсь, просто теряюсь.

К. Жуков: Меня это всегда поражает.

Еще пару слов о главных героях: Тит Пулло и Люций Ворен – это два персонажа, которые известны из «Записок о Галльской войне».

Они оба были центурионами, им посвящена целая глава, ну, по-нашему говоря, – довольно развернутый абзац, где рассказывается, что они в одной крепости, в лагере римском, который осаждали галлы, решили выяснить, кто бодрее, и помчались прямо за стены резать галлов. И хотя они были соперниками, но спасли друг друга и вывели из-под удара. Это так понравилось Цезарю, что он даже про них написал, причем в превосходных тонах. Он вообще-то о простолюдинах не писал почти ничего, тем более по именам их не называл.

Д. Пучков: Что про вас, козлов, писать, да?

К. Жуков: А вот тут и персональная глава про них, и по именам назвал, то есть люди были очень заслуженные. Правда, служили они, судя по всему, в десятом легионе, а не в тринадцатом. А тут у нас некая рокировка – их перевели в тринадцатый легион, который на самом деле был под Алезией.

Тита Пулло сделали дураком-рядовым, а Люция Ворена не меньшим дураком, но офицером.

Д. Пучков: «Можешь говорить о чем-нибудь другом, кроме баб?» – «Могу – про еду». Вызвало у него серьезное недоумение – что за предъявы?

К. Жуков: В самом деле, о чем еще можно говорить?

Д. Пучков: Кстати, я был в этой Алезии – там стоит гигантский памятник Верцингеториксу. Видимо, французы чтят предка, любят. Надо же себя с кем-то ассоциировать.

К.