Иди, вещай с горы

И тогда в обрушившейся после слов Роя тишине Джон понял, что отец его не видит, вообще, не видит ничего и никого, если это только не призрак. Джону захотелось бежать отсюда со всех ног, словно он оказался в джунглях, где встретил страшного, изголодавшегося зверя, приготовившегося к прыжку, глаза которого пылают адским огнем. Но Джон не мог сдвинуться с места, как бывает, когда неожиданно за поворотом замечаешь последствия аварии. Отец повернулся и посмотрел на Роя.

– Что ты сказал? – спросил он.

– Я сказал, чтобы ты оставил в покое мою мать, – ответил Рой.

– Ты оскорбил меня!

– Габриэл, – взмолилась мать, – Габриэл, давай помолимся…

Отец стал расстегивать ремень. Его глаза наполнились слезами.

– Габриэл! – крикнула тетя Флоренс. – Перестань валять дурака. Угомонись.

Отец размахнулся, и ремень со свистом обрушился на Роя, тот задрожал и упал на диван лицом к стене, но не издал ни звука. Ремень взвивался снова и снова, рассекая со свистом воздух и жаля тело брата.

– Бог мой, Бог мой, – шептал отец. – Бог мой! Бог мой!

Он опять замахнулся, но тетя Флоренс перехватила ремень и не отпускала. Мать сразу бросилась к дивану, обняла Роя и закричала – такого страшного крика Джон прежде не слышал. Ни женского, ни какого другого. Рой обхватил шею матери и прижался к ней, будто утопающий.

Тетя Флоренс и отец смотрели в упор друг на друга.

– Ты родился бешеным, – сказала тетя Флоренс, – бешеным и помрешь. Только не надо тащить за собой остальных.

Джон открыл церковь отцовским ключом в шесть часов. Вечерняя служба официально начиналась в восемь, но могла состояться и раньше, если Богу было угодно, чтобы кто-то из верующих пришел в церковь и встал на молитву. Однако мало кто появлялся раньше половины девятого, и Святой дух снисходительно относился к этому, давая возможность прихожанам сделать субботние закупки, убрать квартиры и уложить спать маленьких детей.

Закрыв за собой дверь, Джон стоял в узком проходе, слыша доносившиеся с улицы голоса играющих детей и голоса более грубые – старших родственников, их крики и ругань. В церкви было темно; день клонился к вечеру, и на многолюдной улице зажгли фонари. Ноги его словно приросли к деревянному полу, двигаться не хотелось. На Джона давили церковные тишина и темнота – холодные, как правосудие, а голоса извне казались звуками из другого мира.