До чего же довёл меня блюграсс. Блюзы и монстры, которые разрушали мою жизнь

Остальное, правда, не запомнилось, кроме зеркала тридцатых годов, перед которым я едва сдержался, однако промолчал.

Эх, если бы тот торшерчик…

Он пока ещё выглядел здоровым, даже не начал худеть.

– Ты жил намного насыщенней, чем я, – заметил он.

– Подумаешь, – возразил я. – У китайцев это проклятье – «чтоб ты прожил насыщенный год».

– Впервые слышу.

– Говорю тебе – мне просто приходится вкалывать. И чтобы такое занятие было увлекательным, необходимо находиться в идеальной физической форме. А я не люблю возиться с гантелями.

Надоедает. Понял мою мысль?

– Понял твою мысль.

Мы обсудили его истощённое состояние. Он описал мне все симптомы, какие его мучают, включая слизи в кишках.

Он говорил, что это рак.

– Голубой рак, – уточнил я.

– Как ты.? – вспылил было он, но не докончил фразу.

– Мне до всего есть дело. Я в курсе этой болезни. Ты не единственный среди моих знакомых, кто её подхватил.

– А ты-то.?

– Не волнуйся, такие вещи не в моём репертуаре. Я даже не знаю как.

– Тогда слава богу. Я никогда не хотел будоражить соседей. Особенно тебя, памятуя твой тогдашний возраст, да и всех остальных тоже.

Он надолго замолчал. Я тоже. В надежде, что он не вернётся к этой теме.

– Бобби Симан подрочил мне в седьмом классе. С этого всё и началось.

– Я знаю.

– Откуда?

– Ты сам тогда всем рассказывал. Всё было известно с самого начала.

– Вот как? Значит, я забыл.

– Прикольно.

Кто, как не Эдди научил меня этому слову – «прикольно».

– А ты в курсе, – начал я, – что папа у Бобби Симана был вампиром.

То есть – педофил. Надеюсь, ты ещё помнишь наши кодовые названия. Бьюсь об заклад, что мистер Симан не давал своему Бобби покоя чуть ли не с пелёнок. Вот когда это началось.

– Очень может быть, – задумчиво вымолвил он, глядя на меня с любопытством, явно потрясённый моей осведомлённостью.

Постепенно разговор наш сделался ни о чём. Время от времени мы пытались его оживить, но как правило тщетно. Шутки не помогали. Наша встреча походила на диалог двух членов совета директоров.

Настроение падало, становилось пасмурно-серым. Бледнее некуда, почти бесцветным, беседа безнадёжно буксовала, делать было нечего.

Голос его долетал издалека, как во сне.

– Это было так давно, так давно, что…

Он разрыдался. Слёзы хлынули внезапно. Взрыв. Следом расплакался и я.

Какое-то время мы плакали вместе. Как в детстве.

Эдди должен умереть.

Мы понимали это оба. Но мы оплакивали не только его смерть.