Остров фарисеев. Фриленды

– Ну да, – говорил оборванец, – я мразь и бездельник, но вот что я вам скажу: ежели все мы были бы на один манер, что стало бы с миром?

И они пошли дальше, а перед взором Шелтона возникло невозмутимо-спокойное лицо Антонии, лицо Хэлидома – олицетворение благопристойности и чувства собственного достоинства, голова человека с рачьими глазами и прилизанными волосами, разделенными посредине ровной ниточкой пробора. Казалось, некий луч света упал на них, осветив их существование, как лампа с зеленым абажуром освещала страницы Мэтью Арнольда, и перед Шелтоном во всей своей безмятежности предстал этот элизиум, где люди не ведают страстей и не впадают в крайности, – мир деспотичный, самодовольный, властолюбивый и такой же приглаженный, как пейзаж в Средней Англии.

Здоровые, богатые, мудрые! У них одно стремление – к совершенствованию, к самосохранению: ведь выживают только наиболее приспособившиеся! «Вот они, примерные граждане, – подумал Шелтон. – Да, если б все мы были на один манер, то что стало бы с миром!»

Глава VI.

Брачный контракт

«Дорогой Ричард, – писал Шелтону на другой день его дядя, – я был бы рад видеть тебя завтра, в три часа дня, чтобы побеседовать о твоем брачном контракте…»

И вот в назначенный час Шелтон направился в Линкольнс-инн-филдс, где на каменной стене у входа жирные черные буквы гласили: «Парамор и Херринг (адвокаты)». Волнуясь, поднялся он по массивным ступеням и следом за невысоким рыжеволосым юнцом прошел в заднюю комнату на втором этаже.

Здесь за столом сидел и писал джентльмен с гладко выбритым лицом, напоминавшим мопса; стол был поставлен как раз посредине, словно затем, чтобы ему удобнее было держать под наблюдением свой маленький мирок.

– А, мистер Ричард! – сказал он. – Рад вас видеть, сэр. Присядьте. Ваш дядюшка сейчас освободится. – При упоминании о хозяине в тоне его послышалась добрая ирония, появляющаяся со временем у старых и верных слуг. – Все хочет сам делать, – добавил клерк, хитро сощурив честные зеленоватые глазки, – а ведь не мальчик.

При взгляде на клерка своего дядюшки Шелтона всякий раз поражало всевозрастающее довольство и преуспеяние, которыми так и дышали его черты. На лице этого старого друга их семьи не было заметно и следа изнеможения, появляющегося у большинства людей после пятидесяти лет, – наоборот, лицо его, словно из солидарности со всей нацией, с течением времени все более расплывалось, становясь чуть благодушнее, чуть жирнее, чуть грубее.