Сибирский Робинзон

Осторожно приподнявшись и встряхнув с себя снег, я вышел на «улицу».

Было раннее утро. Я осмотрелся. Солнце еще не показалось из-за гор, но первые лучи старательно пробивались сквозь снежную завесу. Снег хлопьями, словно манна небесная, с небрежной щедростью сыпался с небес. «А снег все шел и падал…» – припомнил я слова из популярной песни. Вытянул ладонь, и на неё опустились несколько больших мохнатых белых снежинок, которые почти сразу растаяли, превратившись в маленькие капельки воды. Мне вспомнился урок физики, когда наш забавный учитель объяснял нам, балбесам, метаморфозы, которые могут происходить с водой.

Из жидкого состояния в газообразное или твердое, и наоборот…

Я аккуратно нагнулся или, скорее, присел, ибо спина никак не хотела прогибаться; набрал в ладони снега, осторожно протёр лицо. Это было первое приятное ощущение, испытанное мною за последние сутки. Холодный снег, таявший прямо на лице, взбодрил и освежил меня.

– Хорошо, – прошептал я, и тут же почувствовал, что мои ноги от долгого стояния на одном месте стали мерзнуть, – но нужно идти…

Видимо, снег шёл всю ночь, и теперь его стало еще больше по сравнению со вчерашним днём.

Я решил отойти в сторонку, и мои ноги почти по колено погрузились в пушистую, но весьма и весьма холодную массу. Идти было тяжело. Снег забивался под джинсы, болела спина, да и просто передвигать ноги было очень больно. Казалось, что из поясницы кто-то мерзкий и нехороший медленно вытягивал одну мышцу за другой. Сделав несколько шагов, я остановился передохнуть. С лица и по спине обильно стекал пот.

Место для «туалета» я выбрал рядом с большой елью, которая стояла в метрах десяти от хвоста самолёта. Её длинные и плотные ветки, лапы, образовывали под деревом симпатичное укрытие. Я огляделся по сторонам, словно опасаясь быть застигнутым врасплох за столь интимным занятием.

«Да кто здесь может быть, кроме меня?» – мысленно одернул я себя, бережно расстегивая ширинку.

– Ой, блядь! – огласился лес моими криками.

Мне вдруг почудилось, что мочусь я совершенно не тем, чем положено, а битым стеклом, наполнившим под завязку мой мочевой пузырь. Неприятное было ощущение. Лицезрение окровавленного снега заставило меня крепко призадуматься о скорейшем составлении завещания.

Между тем мочевой пузырь грозил лопнуть. У меня было два пути: или я делаю себе харакири (только чем, спрашивается?), или по капле выжимаю из себя всю жидкость.