Волк с Уолл-стрит

Но Безумный Макс переводил все это на совершенно новый уровень, и когда он, как сегодня, бывал по-настоящему в ударе, его тирады было действительно приятно послушать.

В данный момент Безумный Макс с отвращением – а может, с недоверием? – качал головой. Похоже, что он ощущал и то и другое. Как бы то ни было, он качал головой и более или менее терпеливо объяснял нам, трем умственно отсталым придуркам, что «Америкэн Экспресс» выставила нам в ноябре счет на 470 тысяч долларов и что, по его подсчетам, списать из этой суммы на деловые издержки удастся максимум 20 штук.

Все остальные расходы были совершенно личного характера, вернее, как он выразился, были нашим «приватным дерьмом». Затем он произнес угрожающим тоном:

– Вот что я вам, маньякам, скажу: вашим задницам скоро плохо придется! Попомните мои слова – рано или поздно сюда припрутся ублюдки из налогового управления и проведут полный аудит.

Блин, да вы тут же окажетесь в полном дерьме, если только кто-нибудь не остановит все это безумие. Вот почему я отправлю этот счет каждому из вас лично.

Он покивал, словно соглашаясь с собственными словами.

– Я не буду проводить его через наши книги – ни одного пенни из этого счета, блин! Я вычту все эти четыреста пятьдесят штук из ваших нефиговых зарплат – и только попробуйте мне возразить!

Что-что? Ну и наглость! Мне надо было сказать ему что-то на доступном ему языке.

– Папа, придержи лошадей, блин! Ты порешь полную чушь! Большая часть этого дерьма – законные представительские расходы, веришь ты этому или нет. Перестань хоть на минуту орать, и я объясню тебе, что…

И тут он обрушился уже непосредственно на меня:

– А, это ты, наш Волк с Уолл-стрит, выживший из ума еще в детстве! Мой собственный сын! Порождение моих чресел, блин! Как такое возможно? Ты же хуже их всех! За каким чертом тебе понадобились два совершенно одинаковых меховых манто, причем каждое стоило восемьдесят тысяч баксов? Да-да, я туда позвонил, в этот чертов «Меховой дом Алессандро», потому что я подумал, что тут какая-то ошибка! Вовсе нет – знаешь, что мне сказал этот греческий ублюдок?

Я обреченно сказал:

– Нет, папа, не знаю.