Жизнь как подвиг

Проведенный в местной печати опрос показал весьма любопытный результат: французов в меньшей степени волнует угроза со стороны Англии по сравнению с коррупцией во всех эшелонах власти.

– Меня тоже волнует продажность власти, – возразил ему толстячок с бородкой. – Однако до коррупции, как говорится, русским нужно еще дожить. Ибо они, по большому счету, очень далеки от того места, где эта коррупционная каша варится.

– Предтечей коррупции, – не унимался длинношеий, – как известно, является протекция.

И в этом контексте меня умиляет сакраментальный вопрос, который задают нашим соотечественникам средства массовой информации: – Что важнее – знания или протекция?

И сам на него ответил:

– Конечно, любой нормальный человек, не задумываясь, ответит: знания. Но о каких знаниях может идти речь, обсуждая безъязыкую русскую эмиграцию – бедную, никому неизвестную, со гласную на любые условия, чтобы заработать копейку.

– А можно ли обойтись вообще без знаний, воспользовавшись только протекцией? – раздался из глубины комнаты чей-то ироничный голос.

– Можно, но это уже за отдельные и, по всей видимости, большие деньги. А если серьезно, то без протекции здесь, к сожалению, на первых порах ничего не достигнешь.

– А позвольте Вас спросить, – вмешался в спор длинношеего и толстяка с бородкой профессор Крутов, – где, в какой стране, это делается иначе? Каждый работодатель хочет получить хорошего работника, которого кто-то порекомендует, а не кота в мешке с кучей неприятностей.

И пора уже перестать разглагольствовать о терпимости и демократии, путая их с безответственностью и безнаказанностью.

– Вот Вы хоть и профессор, Федор Иванович, а глупый человек, – не унимался длинношеий. – Я не знаю, сможет или нет существовать долгое время французское общество, не замечая происходящего с нашей эмиграцией. Но если проблема трудовой занятости не будет решена государством, она приведет к дальнейшей эскалации на русской улице скепсиса и гнева, которые в дальнейшем перерастут в презрение и бунт.

От последней тирады Федор Иванович обомлел. Он понимал, что, вступая в дискуссию с публикой, посещающей подобные мероприятия, он когда-нибудь обязательно нарвется на откровенную грубость. Но к тому, что произошло сейчас, он был просто не готов.