Гетера Лаиса (Под солнцем Афин)

Молодые девушки из Танагры сходились в круги для танцев или выставляли свой изящный силуэт под то же солнце, которое освещало могучие плечи олимпийского Зевса, – и весь цикл человеческих страстей обрисовывался во всей своей полноте таким, каким его создают неустанно разматывающие нити жизни проворные мойры, на которых лежит обязанность раздавать смертным следуемые им доли радостей и горестей.

Но видение из прошлого исчезло так же быстро, как призрак.

Затем полуоткрывшаяся было на мгновение дверь гинекея снова захлопнулась, и жизнь греческой женщины осталась для наших глаз окутанной все той же тайной. Для того, чтобы как следует узнать ее, нужно было проникнуть в самое сердце драматической литературы той эпохи, изучить все те комедии, сатиры, меми-амбы, которые дошли до нас, а главное, прочесть в подлиннике или в точном переводе величайшего художника-бытописателя V века Аристофана, имя которого известно всему миру, но творения которого кажутся такими темными, неинтересными! Аристофан, подобно Шекспиру и Данте, обладал способностью говорить языком, который он как бы сковал исключительно для себя самого. Кажется, будто великие гении, находя слишком недостаточными слова обыденного языка для выражения новых, необыкновенных понятий, создали для себя другой, особый язык. Из эллинистов одни признавали совсем невозможным объяснить этот трудный текст, а других пугала смелость выражений и образы. Несмотря на это, Пьер Гильяр, которому мы обязаны знакомством с «Гротом нимф» Порфира, «Книгой тайн» Ямблика и очень удачным восстановлением «Мимов» Херодоса, – предпринял, если не ошибаюсь, печатание этого точного, столь давно ожидаемого перевода. В тот день, когда явится возможность свободно читать Аристофана, когда его творения предстанут перед нами не в измененном, изуродованном виде, тогда все увидят, какое место занимала женщина в эллинской цивилизации, как у дорян, так и у ионийцев, увидят, что она вовсе не была существом инертным, «прилепленная к гинекею, как раковина к скале», которое до сих пор любили изображать приниженным, стонущим под игом владыки дома и всецело зависящим от его воли.