Книга воды

На выцветшей военной капитанской куртке Шурыгина нашит огромный шеврон СССР с красным флагом – если он не сочиняет, подарили ему этот шеврон ребята из отряда космонавтов. Вдобавок к внушительному размеру – сантиметров десять в длину – шеврон снабжен большими буквами СССР. Украинский мент наверняка спрашивает Шурыгина, чего это он разгуливает тут по Украине, самостийной и незалежной, с шевроном СССР, страны, которой нет. Жарко, украинский мент худой, лысый и противный – ничего хорошего стычка с ним не обещает.

Истерик. И тут до меня дошло, что если сейчас нас из-за этого шеврона на бицепсе Шурыгина задержат, то обнаружат содержимое наших сумок и не видать нам свободы долгое время.

Бросив трубку в чьи-то руки, я устремился к Владу. Я оторвал его от пола и потащил за собой.

– Ты чего, охренел, забыл? – шептал я ему.

Украинский мент удивленно смотрел нам вслед. Но за нами не пошел.

– А что он, козел! – Влад оглянулся и попытался вернуться к противнику.

– Ты что, забыл, что у нас в сумках?! – просвистел я ему в ухо.

– Ой, еб твою мать! – ахнул он. И вдруг стал рукой пытаться оторвать шеврон с рукава.

Население вокзала во все глаза смотрело на нас. Шеврон не поддавался.

– Сними куртку, блин, – подсказал я ему.

Он снял. Я взял его куртку и, вежливо глядя на украинского мента, сложил ее и положил в свою синюю сумку, которую уже почему-то держал в руках. Без куртки Влад оказался в тельняшке без рукавов и выглядел как огромный толстый бульдог.

Я взял моего товарища за локоть и увел на улицу. Там мы нашли телефоны-автоматы, дозвонились еврею, и он приехал на розовом старом огромном американском автомобиле с женой и родственниками, улыбаясь. Он был так рад, этот любезный человек, что его любимый писатель застрял по дороге с войны. Я называю его здесь только евреем, потому что не хочу повредить этому одному из лучших представителей рода человеческого. Если он на Украине и обнаружится, что он знаком со мною, ему вряд ли будет хорошо, так как еще в 1996 году Генпрокуратура Украины возбудила против меня уголовное дело. А если он живет в России, то тоже ничего хорошего… Я-то сижу в тюрьме.

В Одессе плавился под ногами асфальт, нестерпимо сияло солнце. И над Одессой было такое супермощное глубокое огнедышащее небо, что я почему-то вспомнил двух человек: комбрига Котовского – убийцу и каторжника и генерала Слащова, кокаиниста и ницшеанца – рубаку, оба они захватывали этот город.