Оно мне было надо. Вертикальные мемуары

Степанов, как человек грозный во хмелю,

выхватил Быстрёныша в малолюдном месте,

прижал за горло и пригрозил тому расправой,

на что Витька повёл себя очень странно —

заплакал и убежал, не проронив при этом ни слова.

Через пару месяцев после Витькиных похорон

повесился у себя в доме и москвич Закудыкин,

бывший, по слухам, из служилых государевых людей.

Ему-то чего не жилось, с такой-то пенсией – пей, не хочу!

А добротный дом Быстровых давно уже пуст,

хозяйка уехала в город к дочери,

дом решила продать и сбавляла цену уже не раз,

только найти покупателя всё равно никак не может,

хоть и стоит дом посреди деревни,

и колодец хороший рядом, и место сухое —

картошка там растёт прямо на зависть,

но как прослышат покупатели про историю с Витькой,

так больше в дом быстровский ни ногой – страшно им.

Добавить к сказанному остаётся совсем немного.

Начались у Степанова ни с того, ни с сего

с некоторых пор странные серые сны,

слепленные из обрывков старых советских фильмов,

летят они кусками, без конца и без начала,

стрекочет киноплёнка, белеет замызганный экран,

и злорадно хихикает кто-то, нашёптывая Степанову

до боли знакомым сладеньким ядовитым голоском:

«Ти не нальёшь, сынок, дядьке граммульку беленькой, а?»

Кому это быть, как не Быстрёнышу,

который, наверное, хорошо пристроился на том свете,

видать, доверили ему крутить ночами кино

где-нибудь там, на небесной периферии,

так сказать, для соответствующей категории граждан.

Наверняка точно так же бегает он с утра по облакам,

выклянчивая у Боженьки «на бутылочку»,

на что Великий Терпеливец наш

с тоскою возводит скорбные очи к небесам,

а может статься, даже навешивает иногда

нечестивцу в малолюдном месте хорошего «пенделя».