Нью-Йорк

Затем он какое-то время смотрел на реку, и ветер задувал ему в лицо, а я следил за ним, гадая, остался ли он в добром расположении духа. Наконец я решился обратиться к нему:

– Босс, можно спросить?

– Валяй, – отозвался он.

– Тут вот какое дело, Босс, – сказал я. – Вы обмолвились, что когда-нибудь я получу вольную. Но даже если Наоми – моя гражданская жена, ей от этого никакого проку. Она так и останется рабыней. – (Босс не ответил.) – Понимаете, Босс, – продолжил я, – мне все неймется, как подумаю, что у нас будут дети.

Я-то отлично понял закон. И будь он голландский или английский – разницы никакой. Дитя раба принадлежит хозяину. И если хозяин освобождает раба, то ребенок по-прежнему его, если не отпустит особо. Вот каков закон.

Босс все еще молчал, потом он кивнул своим мыслям.

– Ладно, Квош, – сказал он. – Я подумаю об этом, но не сейчас.

И мне стало ясно, что он больше не хочет обсуждать эту тему.

Тем же днем мы сошли на берег недалеко от индейского поселения, и Босс отправился на беседу, а мне приказал ждать в лодке.

Его долго не было, а когда он вернулся, то сел в лодку и велел гребцам двигаться вверх по течению. Он вроде как что-то задумал, а потому я помалкивал и занимался румпелем.

Примерно через полчаса, когда мы прошли излучину, он обратился ко мне:

– Помнишь индейских ребятишек, которых ты спас?

– Да, Босс, – ответил я.

– Ну так их мать умерла. Лихорадка.

Я не сильно беспокоился за мать, но спасти детей старался что было мочи, а потому спросил, живы ли они и здоровы.

– Да, – ответил он, – дети живы.

– Это славно, Босс, – сказал я.

Вечером мы разбили лагерь и сели есть у костра: Босс, я и четверо гребцов. Босс всегда был добр с людьми. Его уважали, но он умел посидеть с ними и переброситься шуткой. И даже если думал о чем-то другом, всегда уделял внимание своим работникам.

Босс принес хорошей еды и бочонок пива. Когда мы все съели и чуток охмелели, общество развеселилось, и надо мной стали подшучивать из-за женщин, которые якобы у меня были, а после разговор перешел на женщин вообще.

Один человек со смехом признался, что боится Госпожи.

– Не хотел бы я ее рассердить, Босс, – сказал он.

А я, благо знал, что Босс и Госпожа были на ножах, подумал, что лучше бы он этого не говорил. И еще я заметил тень, пробежавшую по лицу Босса. Но тот лишь улыбнулся и произнес:

– Я предпочитаю вообще не сердить женщин.

На том и сошлись.