Кагуляры

(Бедный Моррас! Несчастный старик! Ныне его с позором изгнали из Академии, и это ещё не всё: он арестован и подлежит суду военного трибунала. И будет осуждён, это уже ясно. Но за что? За что? За дружбу с Петеном? За то, что предостерегал от еврейской опасности? И справедливо ведь предостерегал. И за это под суд трибунала?! Вот оно, истинное лицо демократии по-французски, то есть объевреенной демократии! А другой-то у нас нет, и не может быть. Не зря Моррас учил нас, что демократия есть явление именно еврейское и никак не французское и что оно у нас должно быть полностью изжито.

А ведь при этом старик был страстным врагом арийской идеи и называл национал-социализм исламом севера (мы как-то даже поссорились из-за этого). И теперь его под трибунал?! Позор всем нам! Позор Франции, опустившейся до диктатуры де Голля!)

После совещания 2 февраля 1934 года, когда планировались революционные события на площади Согласия, я не видел Морраса ни единого раза. Да, очень долгое время.

Мне как-то неловко было глядеть ему в глаза после той страшной неудачи 6 февраля.

Я боялся, что Моррас стал бы говорить о ней, оправдывать наших королевских молодчиков, выискивать разные объяснения, и это все было бы не то – он выглядел бы жалко, а я никак не хотел видеть Морраса в жалком виде. Однако отказаться от приглашения на завтрак я никак не мог. Всё-таки председатель «Аксьон Франсез» был мой учитель. И я пошёл. Скрепя сердце, но пошёл.

Каково же было мое изумление, когда я увидел Морраса ровно таким, каким знал его всегда.

Ни тени смущения. Он не пытался оправдываться, не пробовал объяснить, что же произошло 6 февраля. Он вообще не говорил об этих событиях, как будто наше фашистское восстание и не готовилось тогда под его же собственной эгидой.

Я услышал, как Люсьен Ребате шепнул на ушко Пьеру Дрие Ла Рошель (они стали впоследствии двумя самыми выдающимися фашистами-интеллектуалами Франции):

– Ну и ловок наш старик, – они вовсе не осуждали нашего учителя за тот провал.

Да и я не осуждал, а просто был страшно растерян.

Для меня фашизм всегда был идеологией честности и силы, а настоящая сила не испытывает никакой надобности в том, чтобы юлить. Надо признавать допущенные промахи и делать соответствующие выводы – так я полагал тогда, в январе 1935-го. Я видел в честности залог победы.

Теперь очевидно, что нам уже никак не победить, и что демократия по-еврейски (а другой-то и нет) окончательно погубит Францию.