Мир тесен. Короткие истории из длинной жизни

И, кажется, все-таки тосковал по ушедшей любви…

* * *

Мой отец никогда не поддавался моему случайному переименованию, никогда не осуждал меня, но и никогда не обращался ко мне в письмах по имени, прижившемуся на эстраде. Сейчас уже поздно оправдываться и объяснять, что ничего серьезного за этим событием не стояло. Домашнее «Фима» легко превратилось в полное «Ефим», и я до поры совершенно спокойно относился к обоим своим именам, пока новое имя не перекочевало в афиши, а после первых эфиров окончательно вытеснило данное мне родителями.

Мое попустительство и огорчительное для отца легкомыслие аукнулись мне однажды в Твиттере на страничке Нахима Шифрина. В ответ на одну опубликованную фотографию какой-то человек написал: «Вылитый папаня!»

Папаней неведомый мне фолловер, разумеется, полагает Ефима…

* * *

Мне страшно повезло: мой брат играет на кларнете. Вернее, он играет на пианино, на тромбоне и на всех духовых инструментах сразу. Еще точнее: мой брат – военный дирижер.

В нашем доме всегда жила музыка.

В пластинках, которые слушал папа. В песнях, которые пела мама. И даже в гаммах, которые мы играли по очереди, потому что в музыкальную школу в таежном поселке Сусуман мы поступили в один год: мама, Элик и я.

Потом Элик, намыкавшись с военными оркестрами, сильно удаленными от Москвы, уехал в другую страну, мама и папа умерли, а я, как вы уже знаете, стал писать эту книгу. Ах да! Еще была Рига! И оперный театр. И еще был концертный зал «Дзинтари» недалеко от нашего дома в тишайшей Юрмале, куда мы перебрались в середине шестидесятых годов из заснеженной Колымы.

Там, в Майори, в большой гостиной нашего дома, под аккомпанемент брата я пел про «резвого, кудрявого мальчика» из «Свадьбы Фигаро». Я знал все оперы, которые Элька проходил в музучилище, и симфонии, которыми он дирижировал в консерватории, слушал «вживую» молодых Кремера и Образцову и одним памятным летом даже подружился с сыном знаменитого дирижера Кирилла Кондрашина.

Мои музыкальные вкусы, конечно, во многом определил старший брат Самуэль, но мимо него, к сожалению, прошла другая музыка, отсчет которой, кажется, принято вести с первого концерта знаменитой ливерпульской четверки.

Я знал про Стравинского и Гершвина. Мне были знакомы имена Хиндемита и Бартока. Я понимал значение Шенберга и Берга, но совершенно не чувствовал музыки, которая собирала слушателей под сводами стадионов, но, к сожалению, отдалила меня от многих сверстников.