Давно минувшее

Кто захочет сам, тот всегда поднимется, если упал… Ему надо помочь…

И я как сейчас вижу ее… Она прислуживала нищим иначе, чем мы, – сосредоточенно, внимательно, с каким-то просветленным личиком. Кто-нибудь грязный, лохматый, возьмет ее за тоненькую ручку:

Барышенька, налей побольше… И она просит мать:

Побольше… Мама, побольше: он очень голоден…

А жизнь развертывала контрасты. Кривская вскоре догадалась, что отчеты пишу я и что мать в этих исчислениях не сильна. И как-то сказала ей:

– Отчёты пишет ваша дочь? Ну и присылайте ее с ними ко мне…

И я стала ходить каждое первое число в великолепный особняк саратовского предводителя дворянства.

Иногда процедура с подписью В. А. Кривской (без этой подписи нельзя было получить следующей расходной ассигновки) кончалась скоро и тогда Кривская говорила:

– Иди, девочка, скажи маме, что отчет составлен прекрасно. Всё верно.

Но иногда Кривская была занята приемом гостей и тогда лакей сажал меня в девичью:

– Обождите… Ее превосходительство заняты-с…

Я сидела, смотрела, как шмыгают лакеи и горничные с подносами и, не обращая на меня ни малейшего внимания, болтают:

– Губернаторше-то кресло мало… Истинный Бог! Как дрюпнет, а пружина у нее под з…й – хрусть!

И хохот:

– Слышь, Лексей, барышнин жених тут: длинный такой, аж с версту, и нос кнопкой… Ну, убила бобра! А всё из жадности, из-за денег.

Добра-то своего мало…И всё в этом роде.

Прием кончался и меня звали в будуар. Усталая Варвара Алексеевна ложилась на chaise-longue, а мне предлагала сесть на скамеечку и – проверяла, задавая вопросы.

А я рассматривала прелестную, уютную, полную цветов и очаровательных запахов комнату. Да, да, это совсем другой мир…

Иногда бывало так: назначался более поздний час, и я попадала за полчаса до обеда. Проверив отчет, Варвара Алексеевна говорила:

– Ну, девочка, сейчас я буду одеваться, а ты посиди, будешь с нами обедать.

Я сидела на той же скамеечке. Входила горничная и начиналась процедура одевания к обеду.

Первый раз после такого приглашения я с ужасом смотрела на свое гимназическое платье с заплатанными локтями, на свои руки в чернилах. Но и потом, когда такие обеды повторялись, они были для меня настоящим мучением… Разговор за столом шел всё время на французском языке. Я понимала лишь отдельные слова. Иногда Кривской, высокий, красивый брюнет, обращался ко мне с каким-нибудь вопросом по-русски. Но и по-русски вопросы его были мне не всегда понятны.