Рукопись

Беспалова сама почитала про него потом и не нашла ничего особенного. Таких героев, миротворцев, умников и жертв обстоятельств, получивших пинок от собственной страны, в любое время и в любом месте было пруд пруди. Разве что корейский женщина не знала и знать не могла, и довольствовалась лишь той немногой информацией, какой снабжали ученый и неученый люд российские историки и переводчики. Одни писали про тирана, сгноившего в тюрьме собственных братьев, другие пели хвалебные оды выдающемуся дипломату, третьи жалели несчастную жертву придворных интриг… набор не отличался оригинальностью.

Правда, странно было видеть в том плаксивом красавчике человека, которого второго из всей династии – первый, как успела понять женщина, действительно того стоил, – за шкирку выволокли с трона и из истории и кинули на остров доживать свой век без имени и титула.

Беспалову очередной героически-тиранический правитель не впечатлил, в ярмарочный день таких продавали по рублю штучка, три рубля кучка.

Но было по крайней мере интересно, какой урок извлечет из этого К.

 Б., чьи глаза до сих пор мальчишески, восторженно и лихо блестели.

Глава третья

Те немногие, что составляли его нынешнее окружение, знали его как Серегу из пятого подъезда. Большего он не желал. От большего он уже успел устать.

Серый панельный дом в окружении таких же безликих, рублено-квадратных домов, подслеповато таращащихся рядами окон, не пекся о благополучии своих жильцов больше, чем требовалось.

К счастью.

К счастью, всем было плевать друг на друга.

Даже в те благословенные времена, когда еще оставались наивные, верящие в пресловутый, бессмысленный, закабаляющий круговой порукой девиз из «Трех мушкетеров».

Эта книга, помнится, начала смешить его еще с первых строк. Впрочем, тогда он уже почти поверил. Себе. В себя. Поверил в то, что все помнит.

Оно началось еще в те времена, когда он еще не был собой. Когда его жизнь еще помещалась на детской кроватке и текла как река, сквозь него.

Когда и его самого, по-хорошему, еще не было. Детский садик. Манная каша. Теперь он не стыдился со смехом вспоминать об этом, да и само воспоминание стерлось, поблекло, осталось данностью свыше – как и те, другие. Но он запомнил. Оно того стоило.

Грязно-белого цвета крупчатая масса так похожа на гной, заполнивший воспаленную, готовую стать смертельной рану. Густое и клеклое, в разводах желтой, оплавившейся жижи, с тяжелым и сладким запахом того же гноя, уныние.