Танамор. Опасное наследство

На них, если честно, очень мало что росло, но прийти на вечеринку свежевыбритым – это такой шик! – Он хоть куда-нибудь в последние годы ходил?

– Светских развлечений он, по обыкновению, сторонился. – Маккеллан мягко забрал у меня бритву и начал брить сам. – Так что только по делам.

Рот открыть теперь было страшно – бритва пугающе сияла, а кто знает, насколько твердая у мистера Маккеллана рука.

– Пкаким это?! – все-таки спросил я, едва шевеля губами.

– По скучным.

Вдаваться в подробности скучных дел отца мне не хотелось, и я заговорил о том, что занимало все мои мысли.

– Вот ты уже длго жвешь, – промычал я, стараясь поменьше двигать ртом. – Как мне пнравиться всем на этм вечере?

– Просто будьте собой, не притворяйтесь никем, – невозмутимо ответил мистер Маккеллан, ловко водя бритвой. – В глубине души вы славный и добрый юноша. Покажите, какой вы на самом деле, и вас полюбят, вот увидите.

Я тяжело вздохнул. Сразу стало ясно, что Маккеллан в высшем свете не бывал. Быть собой – худший способ чего-либо добиться, вот что я узнал за десять лет в пансионе.

Быть собой – значит показать свои слабые стороны и отдать себя на милость всех вокруг, а уж они обязательно над тобой посмеются. Нет уж, это не для меня.

– Что предпочитаете на завтрак в такой важный день? – добродушно спросил Маккеллан, оторвав меня от размышлений.

Вскоре я уже сидел в столовой и набивал рот хрустящей булкой с маслом и ветчиной, отдавая распоряжения направо и налево. На столе чего только не было: сливки, жареный бекон, яйца-пашот, джем – апельсиновый, клубничный, лимонный! Слуги подливали мне свежего чаю по первому знаку, и я чувствовал себя самым счастливым человеком во всем городе.

– А почему цветы такие мрачные? – спросил я, кивнув на чахлый букетик зелено-красных листьев в центре стола.

Моя мама обожала растения, и когда-то, еще до моего рождения, отец построил для нее оранжерею. Это воспоминание всегда было со мной: яркие цветы в душной и влажной стеклянной пристройке, пыльца, осыпающаяся на одежду.

Я нюхал цветы и чихал, а мама смеялась и оттирала меня от сладкой желтой пыльцы. Когда она умерла, нас с Беном тут же выставили в пансион, так что дальнейшая судьба оранжереи была мне неизвестна. В редкие приезды домой мы с Беном старались помалкивать и просто пережить эти мучительные визиты. Отец был мрачен и замкнут, ни о чем нас не расспрашивал и часто поглядывал на часы, ожидая, когда мы уедем обратно.