Обреченные на вымирание

Зато другая, немного дальше по коридору, оказалась не запертой и вела в душевую. Из-под мутного белесого плафона, словно сквозь молоко, светило несколько светодиодов. В помещении два на три метра размещались душевая кабина из нержавейки с большой круглой лейкой под потолком и у стены железная скамья. В углу валялись сырые тряпки, на зеленой пластиковой сетке перед кабиной раскисла бумажная упаковка из-под мыла. «Этой душевой меня соблазнял Шурум?», – промелькнуло в голове. Обойдя все углы, куда мог просунуть нос и не найдя ничего стоящего, я вернулся к самолету.

В тишине, без «помощников» работалось с настроением, гайки сами откручивались и закручивались, ни одна, словно мои пальцы намагничены не выпала из рук. Все было отлично, даже начал, что-то мурлыкать себе под нос, пока не послышался далекий рокот двигателя. Я посмотрел на часы. Два часа тишины и покоя пролетели, как пять минут.

Гул приближался. Я быстро спустился по стремянки, подбежал к воротам и припал глазом к щели. Самолет плавно зашел на посадку, пробежался по асфальтированной дороге и остановился в ста метрах от ангара.

С трудом Яхо выкарабкался из тесной кабины. Он держал саквояж из светло – коричневой кожи. Лестница под ним шаталась и трещала.Через минуту они шли к ангару и о чем-то спорили. Они напомнили мне Киплинговских Шер – Хана и Табаки.

К тому моменту, когда открылась дверь я уже крутил гайки. Авиаторы зашли в диспетчерскую, плотно закрыли за собой дверь.

Я искоса поглядывал сквозь витражное окно и работал ключом. Шурум метался по комнате, играл лицом, яро жестикулировал и непрестанно о чем-то говорил. Яхо воткнулся в свое кресло и изредка мотал головой. В чем молодой хотел переубедить здоровяка, для меня осталось тайной. Через десять минут они успокоились и день потек под копирку предыдущего.

На обед мы шли единым строем. Впереди шествовал Табаки – Шурум и тявкал на прохожих.

Окно над палисадником было закрыто и задернуто шторами. Весь обед я взглядывал на него, но чуда не случилось.

К концу рабочего дня вымотанный, перепачканный смазкой, я переоделся, попрощался с Его Величеством, с Яхо и побрел в свою берлогу.

В эту ночь Андрей не пришел. Распираемый гордостью, я изнывал в нетерпении сообщить ему нечто важное, что утаил от авиаторов.