Костер неистовой любви (Марина Цветаева)

Все люди умирают…

Уж сколько их упало в эту бездну.

Разверзтую вдали!

Неужели и со мной это когда-нибудь произойдет?!

Настанет день, когда и я исчезну.

С поверхности земли.

Неужели такое возможно? Неужели?!

Застынет все, что пело и боролось.

Сияло и рвалось.

И зелень глаз моих, и нежный голос.

И золото волос.

И будет жизнь с ее насущным хлебом.

С забывчивостью дня.

И будет все – как будто бы под небом.

И не было меня.

Изменчивой, как дети, в каждой мине.

И так недолго злой.

Любившей час, когда дрова в камине.

Становятся золой.

Виолончель, и кавалькады в чаще.

И колокол в селе… —

Меня, такой живой и настоящей.

На ласковой земле!

К вам всем – что мне, ни в чем не знавшей меры.

Чужие и свои?! —

Я обращаюсь с требованьем веры.

И с просьбой о любви.

И день и ночь, и письменно и устно:

За правду да и нет.

За то, что мне так часто – слишком грустно.

И только двадцать лет.

За то, что мне прямая неизбежность —

Прощение обид.

За всю мою безудержную нежность.

И слишком гордый вид.

За быстроту стремительных событий.

За правду, за игру… – Послушайте! —

Еще меня любите.

За то, что я умру.

Смерть, впрочем, ждала не ее, а другого человека. Однако она очень близко затронула Марину.

Ее любовь и любовь к ней Сергея была подвергнута первому и очень серьезному испытанию. Как ни странно, не безденежьем, не бытом, не трудностями рождения и воспитания первого ребенка – эти все трудности существовали и всегда будут существовать в их жизни, всегда будут их испытывать, еще и жесточе, чем других, – любовь была впервые испытана на прочность появлением между ними двумя – третьего.

О, о, о… Сколько таких третьих еще встанет между ними за те более чем тридцать лет, которые они проживут вместе… Однако небеса для начала подшутили весьма изощренно: первым в этой череде суждено было стать родному брату Сергея, Петру Эфрону. Он-то и упадет в эту бездну, разверзтую вдали, но заберет с собой немалую часть сердца Марины.

…Он, со своими тонкими чертами большеглазого лица, темными, словно бы всегда полузакрытыми веками, высоким лбом и впалыми щеками, очень худой, был и похож на Сергея, и не похож. Может быть, не столь ослепительно красивый, но еще более романтический и нежный. Беспомощный! Еще сильнее нуждающийся в защите!

Петр Эфрон, как выражались в старину, находился в последнем градусе чахотки.