Обманутая снами (Евдокия Ростопчина)

Нет, он не может быть пророческим!

Соскочила с постели, босиком добежала до икон, упала перед ними на медвежью шкуру, где ее коленями шерсть была протерта до белизны:

– Матушка Пресвятая Богородица! Господи Иисусе Христе! Пусть этот сон не сбудется, никогда не сбудется!

Однако не зря друзья называли ее Ясновидящей и она даже подписала этим псевдонимом некоторые свои повести… Сердце, ее любящее сердце, которое всегда становилось вещим, когда дело касалось этого человека, так и сочилось болью, так и кровоточило предчувствием: кошмарный сон уже сбылся, тот, кого она любила всю жизнь, из-за кого приняла столько мук и с которым испытала столько счастья, уже покинул сей мир, его больше нет, нет на свете, Евдокия никогда больше не увидит его… И как же невелико утешение, что его больше никогда не увидит та, другая, ставшая причиной их разлуки, их вечной разлуки, надолго превратившая жизнь Евдокии в одну сплошную тоску и печальные воспоминания, тщательно скрываемые под сверкающим светским нарядом!

Словно бы звон колокольный, погребальный услышала она над могилами множества несбывшихся надежд…

Он томно загудел, торжественный, нежданный.

В необычайный час;

Он мой покой прервал, и мигом сон желанный.

Прогнал от жарких глаз.

Мне сладко грезилось, волшебные виденья.

Носились надо мной.

Сменив дня знойного тревоги и волненья.

Отрадной тишиной.

Мне сладко грезилось, и вдруг вот он раздался.

Неумолимый звон…

Как жалобный набат, он в сердце отзывался.

Как близкой смерти стон…

Невольный, чудный страх мне душу обдал хладом.

Мне мысли взволновал.

Земные бедствия в картинах мрачных рядом.

Мне живо рисовал…

Боязнью и тоской я долго трепетала.

Мой дух был омрачен;

Больная голова горела и пылала…

Не возвращался сон!

Луны волшебный свет над садом ароматным.

Полуденная ночь.

И вам не удалось влияньем благодатным.

Дум грустных превозмочь!..

Меня предчувствие зловещее томило.

Как будто пред бедой…

Как будто облако всю будущность затмило.

Пред гибельной грозой.

Она простерлась ниц, уткнулась лицом в колючий мех. Длинная, заплетенная на ночь коса (волосы у нее были такого же коричнево-бурого цвета, как этот мех) упала с головы и свернулась на шкуре, словно блестящая тяжелая змея. Лицу было душно, жарко, она чувствовала, что из глаз льются слезы, рыдания разрывали горло, но она глушила их, чтобы не потревожить мужа. Его спальня была за стенкой, и спал он необычайно чутко.