Зарево. Роман

Одни говорят, любовь – это зло, другие – что любви нет вовсе, а я говорю, вот она, любовь, перед нами, – закончил красиво Николай, и рукой указал на Константина и его невесту.

– Как говорится, ваш товар – наш купец, – продолжал он. – Скажу наверняка, купец стоящий. А дорого ли вы свой товар цените?

– Обожди, паря, – оборвал Николая Василий. – Я хочу послушать, что сам «купец» сказать может.

– А я не знаю, что мне сказать, – неуверенно проговорил Константин. – Лишь одно я знаю точно, что люблю вашу дочь. Люблю так, как никого никогда не любил.

Конечно, вы правы, осуждая нас за столь скоропалительное решение, но я хочу пообещать вам, что Шурочка будет самым счастливым человеком.

Потом Костя рассказал о своем детстве, о том, как осталась его мать одна с малыми ребятишками на руках, как хлебнули они без кормильца горя, как вырастила она троих сыновей, подрабатывая просвирницей в церкви, где служил ее муж, выучив и поставив сыновей на ноги…

Говорил он долго. Шура так и не подняла глаз на своего жениха, но чем дольше он говорил, тем увереннее она себя чувствовала и чувствовала, что отец становится все более и более расположенным к Константину.

– Вот, пожалуй, и все, – закончил тот. – Я не знаю, смогу ли добавить к этому еще что-то. Да, наверное, и не стоит. Ваше право, отдавать за меня свою дочь или нет. Но если не благословите нас, как дальше жить мне, не знаю.

За столом стояла сковывающая тишина, и лишь комар, невесть откуда взявшийся, пищал над ухом то у одного, то у другого. Мать тихонько вытирала слезы.

Она уже успела полюбить своего будущего зятя. Вспомнила Татьяна, каким было ее сватовство: не говорил ей Василий ласковых слов, не уговаривал отца, не обещал, что сделает ее самой счастливой. Сговорившись о свадьбе с родителями, он пришел в их дом, уверенно взял тихую Таню за руку и сказал, что теперь она будет его.

Отец вдруг громко забарабанил пальцами по столу, покрутив в руках ложку, вновь положил ее на место, потрогал неуверенно кончик своего носа и, наконец, выдавил из себя:

– Н-да… Любишь, значит… Шурка, ведь она такая, что не любить-то ее нельзя.

Ты прав, не нравится мне, что больно уж скоро вы решение приняли, да куда теперь деваться. Люблю ведь я ее, Шурку-то, и не хочу, чтоб ей в жизни плохо было. Береги ее, – Василий поднял рюмку, посмотрел ее на свет и продолжил, – люби ее, не обижай… Шурка, ведь она такая, что не любить-то ее нельзя, – повторил он.

Шура бросила взгляд на маму и увидела ее глаза, полные слез.