Михаил Козаков: «Ниоткуда с любовью…». Воспоминания друзей

Понимала, что читать он уже не может, но всё же…

Писала ему о своих интервью с О. Аросевой, В. Васильевой – его коллегах и старых знакомых, о телевизионной «Театральной летописи» с Петром Фоменко, о неизвестном ему, поразительно талантливом актере Алексее Девотченко, тоже читающем Бродского, о спектакле «Калигула» Э. Някрошюса – словом, обо всем, что видела своими глазами уже без него. Приветы передавала от Юрского и Шифрина, с которыми специально разговаривала накануне. О мистических совпадениях с ними упоминала.

Мистические совпадения случались у нас с Мишей очень часто, случаются и сейчас, когда его нет. Он появляется в моей жизни, когда мне плохо, или когда мне нужно принять какое-то важное решение. Козаков возникает на экране, или читает стихи по радио, или книга его открывается на нужной странице…

Приветы шлет.

Летом 2008 года во время поездки в Италию Козаков начал писать роман «Флорентийской сон», одним из первых читателей и редактором которого мне посчастливилось быть.

Он открывался щемящими по своей откровенности и боли строчками:

В зеркале ванной комнаты трехзвездочного отеля во Флоренции, где они поселились, он правым и тоже глаукомным глазом смутно увидел, что левый, вообще ни черта не видящий, кроме света, отъехал в сторону от оси и чуть вниз и выглядит как глаз абсолютно слепого человека. Абсолютно мертвое выражение.

– Это что-то новенькое, – подумал он, – как же это будет выглядеть на эстраде при исполнении стихов? Или, может быть, за очками не почувствуется и публика не обратит внимания? Хотя – черт его знает…

Лучше всего уже довольно давно он себя чувствовал только во сне…

И где-то в середине романа – снова больные строки о стихах, которые он читал в последнее время в концертах:

И он вновь вспомнил свои любимейшие стихи – посмертно опубликованные строки своего покойного великого друга Давида Самойлова:

Лет через пять,

Коли дано дожить,

Я буду уж никто —

Бессилен, слеп,

И станет изо рта

Вываливаться хлеб.

И кто-нибудь мне застегнет пальто.

Неряшлив, раздражителен, обидчив.

Уж не отец, не муж и не добытчик…

Порой одну строфу пролепечу,

Но записать ее не захочу.

Не дай дожить! Испепели мне силы!

Позволь, чтоб сам себе глаза закрыл.

Чтоб заглянув за край моей могилы,

Не думали: «Он нас освободил».