Смертельный номер. Гиляровский и Дуров

Купив ему водки, я спросил:

– Прокопьич, а знал ли ты канатоходца Беляцкого, который пять лет назад разбился у Саламонского?

– Как не знать. Знал. Хороший был артист, упокой господь его душу. Но непьющий.

– А осталась от него семья?

Старик воздел свои кустистые брови:

– Смеешься, что ли? Откуда мне знать?

– Племянница у него была ли?

Статуй усмехнулся:

– Мало ли таких племянниц?

– Значит, не знаешь?

– Как ее звать-то?

– Лили Марсель.

Старик задумался.

– Ну… есть такая. Лили. Лизка Макарова.

Не знал, что она племянница Беляцкого.

– Где она сейчас?

– А где ей быть? У Саламонского и служит.

– Что делает?

– Акробатка на канате, кажись. С ее-то внешностью – самое оно.

– Хороша?

Старый шпрехшталмейстер ощерил гнилые зубы:

– Не то слово. Будь я помоложе…

Он закашлялся, ударил себя несколько раз по груди, брызгая слюной.

– Хочешь повидать?

– Хочу.

Статуй обернулся и крикнул мальчишку, гревшегося в углу:

– Петруха!

Мальчик, видимо, тоже был из цирковых – отчего его и не гнали половые.

Он подскочил к старику.

– Беги в цирк Саламонского, найди там Лизавету Макарову, акробатку. Скажи, ее в «Тошниловке» ждет Сидор Прокопьич. Поговорить надо.

Мальчишка получил от меня полтинник и выбежал за дверь.

– Так и придет? – с сомнением спросил я у старика. – С чего бы это?

– Придет! – уверенно ответил старик. – У таких, как она, всегда дырка в кармане. Деньги им нужны. Вот они и бегут по первому зову – вдруг что удастся перехватить.

– А если репетирует сейчас?

– Все равно придет, – упрямо гнул свое Статуй.

И правда, не прошло получаса, как в «Тошниловку» вошла Лили Марсель. И цирковой кабак как будто вспыхнул рождественскими огнями.

Она была молода и красива. И пусть ее платье, видневшееся под шубкой, было не от Ламановой, но оно облегало столь гибкий стан, увенчанный столь выпуклой грудью, что ткань и покрой уже не имели значения. Кокетливая миниатюрная шляпка была приколота к туго скрученным пышным волосам темно-рыжего цвета, открывавшим длинную беззащитную шею.

Но карие глаза при этом блестели так ярко, будто девушка только что выплакалась и тут же забыла причину печали.

– А! Какова! – крякнул Прокопьич.

Лиза оглядела зал и уверенно направилась к нашему столику. Сняв шубку и нагнувшись, она поцеловала старика и села на стул, который я для нее отодвинул.

– Привет, дядя Сидор! – сказала она низким грудным голосом. – Видишь, как я быстро – чуть не бежала всю дорогу.