Крэнфорд

Вид у мисс Матильды был совсем больной, и я приготовилась всячески за ней ухаживать, но сначала спустилась в кухню, чтобы поговорить с Мартой наедине.

– Давно ваша хозяйка недомогает? – спросила я, остановившись у плиты.

– Да, пожалуй, больше двух недель будет. Это я хорошо помню. Во вторник приходила к ней мисс Пул, а как она ушла, так хозяйка и загрустила. Я думала, она устала и за ночь все пройдет, только нет: с тех пор она чахнет и чахнет. Вот я и решила, что следует написать вам, сударыня.

– Вы поступили как следовало, Марта. Для меня большое утешение, что возле нее есть такой верный человек. Надеюсь, вам это место нравится.

– Что же, сударыня, хозяйка-то очень добрая, и есть, и пить можно вволю, да и работа легкая, вот только… – Марта нерешительно умолкла.

– О чем вы, Марта?

– Да вот хозяйка и слышать не хочет, чтобы я завела себе «дружка». А тут полно молодых парней, и многие не прочь водить со мной компанию.

Да и придется ли мне еще когда жить в городе… Ну просто жалость, что такой случай зря пропадает. Другие-то не посмотрели бы на хозяйку, да и устроили бы все так, что она ничего и не знала бы, только я дала слово и уж его не нарушу. И ведь дом-то такой, что води кого хочешь, а хозяйке бы и невдомек – кухня большая, темных закоулков полно, хоть кого спрятать можно. Я прикинула в прошлое воскресенье… Чего уж тут: я весь вечер проплакала, потому что пришлось мне захлопнуть дверь перед носом у Джема Хирна, а ведь он не вертопрах какой-нибудь, с ним любой девушке водиться не зазорно, да только я дала хозяйке слово…

Марта снова чуть не расплакалась, а я ничем не могла ее утешить, так как по прошлому опыту знала, какой ужас обе мисс Дженкинс питали к «дружкам», и нынешнее нервное состояние мисс Матильды не оставляло надежды на то, что ужас этот может уменьшиться.

На следующий день я отправилась к мисс Пул и очень удивила ее своим появлением, так как она не заглядывала к мисс Матильде уже два дня.

– А теперь я пойду проводить вас, милочка, потому что обещала извещать ее, как себя чувствует Томас Холбрук, а сегодня – это так грустно! – его экономка прислала мне записку, что жить ему остается недолго. Бедный Томас! Эта поездка в Париж оказалась ему не по силам.