Сокровище Харальда

Княжеский духовник, отец Григорий Смирята, вышел вперед, чтобы прочитать молитву. Гости затихли.

– Отчего же нам не прочитает молитву митрополит? – громко сказал Харальд. – Или ты, Ярислейв конунг, больше не приглашаешь на пиры служителей Божьих? Или они осуждают пиры как службы старым богам? Вроде бы большой весенний пост уже закончился…

– А ты разве не соблюдаешь постов и не знаешь, когда они кончаются? – сухо ответил ему князь Ярослав.

– Да я ведь только что с дороги, а в пути трудно следить даже за тем, какой теперь день недели.

– Мы с прошлого года воюем с греками, и ты в Царьграде должен был об этом знать. Скоро здесь будет Белгородский епископ, и его труды помогут твоей душе, Харальд, если в этом есть нужда!

В словах князя прозвучал намек, что в такой момент заезжий варяг мог бы и помолчать. Но Харальд не остался долгу.

– Если бы я знал, что в Киеве недостает священников, то привез бы вам их из самого Миклагарда! – насмешливо ответил он, но в голосе его звучала неприкрытая гордость.

– Это правда! – невольно вырвалось у Елисавы. – Ведь Харальд конунг умеет захватить всякого, кто ему покажется нужным!

Харальд бросил на нее многозначительный взгляд, и ее пробрала дрожь. Понял ли он, что она имеет в виду Марию, племянницу императрицы?

Во время молитвы Елисава старалась не смотреть на Харальда, взгляд ее скользил по рядам нарядных бояр и гридей всех трех дружин. Гости стояли за столами плотными рядами, сверкая нарядными цветными одеждами, золочеными поясами, шейными гривнами, застежками плащей.

Золотистая голова Харальда возвышалась над гридницей подобно солнцу, и, слушая молитву, он с таким непринужденно-повелительным видом проводил пальцами с перстнями по своим рыжеватым усам, точно молитва эта читалась не во славу Господа, а в честь его, Харальда, сына Сигурда. В нем была какая-то совершенно особая сила, несокрушимое и повелительное обаяние, которое ставило его в самую середину, где бы он ни оказался и кто бы его ни окружал. Он притягивал взгляды и мысли, вызывал восхищение, робость, уважение; его откровенное самолюбование, возможно, выглядело смешным, но… даже смеясь над этим человеком, вряд ли бы кто-нибудь осмелился не признать, что у него есть все основания гордиться собой.

Наконец молитва закончилась, все закрестились, повторяя «Аминь!» сотней неслаженных голосов, опять загремели лавки, зашуршали золоченые одежды, гости стали усаживаться.

– Подай рог немцу! – Княгиня Ингигерда прикоснулась к руке Елисавы.