Неомаг

Сидел, курил, глядя в потолок. Потом открыл рот, словно хотел что-то сказать, но Максим его не услышал, он был далеко.

Петр Свержин.

Девять лет назад…

Я бы умер в том овражке. Лежал, сил пошевелиться не было. Сначала плохо было, голова разламывалась после вчерашнего, тело крутило. Выпить хотелось ужас. Встать не мог. Потом, когда похмелье прошло, хорошо стало. Тишина, никто в голову не бубнит, удивительно. Когда окончательно проспался думать начал. Жить так дальше нельзя. Над головой шумела береза. Представил – перекидываю ремень через сук и прыгаю.

Конец мученьям. Не получилось – ни рукой шевельнуть, ни ногой. Два раза под себя сходи. Весь вечер и всю ночь пролежал. Под утро молиться начал, чтобы меня никто не нашел. Чтобы умер и отмучился.

Родителей видеть начал. Я к ним руки протягиваю, кричу:

– Мама, мама возьми меня отсюда.

Как в детстве, когда они во втором классе в лагерь пионерский меня отправили. Я там неделю только пробыть смог. В первый же родительский день, меня зареванного они забрали.

Мальчишки старшие издевались, я самый младший был, за себя постоять не мог.

Кричу я:

– Мама, мама, забери меня, я к вам с отцом хочу, мне плохо мама.

А она головой так качает, а слезы по щекам текут, отец рядом стоит, хмурится и говорит:

– Рано тебе.

Потом Олюшка с Настюшей приходили. Посидели рядом, погладила меня жена по голове и ушли они.

А я уже и плакать не могу. Хриплю, за горло цепляюсь, задушить себя хочу. Сил нет, пальцы разжимаются.

Сколько я так пролежал не знаю.

«Кончаться» уже начал. Тела не чувствую, небо только перед глазами качается. Хорошее такое небо – синее, птица в вышине парит. Луч солнечный на лицо упал, прикрыл я глаза. Мыслей никаких, даже плакать не хочется. Спокойно так. Сквозь веки солнце вижу, коже тепло. Тень на лицо упала, наверное, облако солнышко закрыло. Я почувствовал, что отрываюсь от земли и прижимаюсь к чему-то твердому, но теплому, живому, и плавно покачиваясь, лечу.

Мерное покачивание убаюкивало, я через силу разлепил веки.

Перед глазами было что-то белое и пушистое. Надо мной склонилось лицо. Белым и пушистым была борода, обрамлявшая жесткие губы, выше я увидел прямой нос и ярко голубые, под густыми бровями, глаза.

– Боже, ты меня к родителя несешь? Мне плохо без них. – Еле проскрипел я, чувствуя, как повлажнели щеки. Я заморгал, что сбросить с век слезы. Зачем плакать. Ведь все будет хорошо, я скоро увижу родных.

– Спи, – раздалось прямо в голове, и я уснул.